Готовый перевод The Most Fleeting Thing in the World / Самое неуловимое в мире: Глава 3

Ей этого не хотелось, но выбора не было.

Стены в этом доме вздымались так высоко, а кнут у госпожи Ваньянь был таким длинным… Она ужасно боялась.

Горечь несогласия и бессилие — вот что владело ею сейчас.

— Хоть бы всё наладилось…

Лу Мяо оперлась на ладонь и смотрела на луну над горизонтом. Та лунная чаша была поистине прекрасна — круглая, огромная, даже красивее той, что бывает в праздник середины осени.

«Роса с этой ночи бела, луна ярче в родных краях».

Жаль, что у неё больше нет родины.

Весной персики и сливы только распустились. Лёгкий ветерок, скользнув по верхушкам деревьев, сорвал несколько лепестков и опустил их на стол из хуанхуали. В фарфоровой чаше с прозрачной водой плавал бледно-розовый лепесток, едва заметно колыхая поверхность.

Положив кисть на место, наставница наконец произнесла:

— Хорошо. Вы завершили все задания. Завтра состоится отбор — будьте готовы.

— Да, благодарим вас, госпожа!

Как быстро летит время! Казалось, будто прошло всего несколько дней с тех пор, как они начали учиться, а уже три года незаметно ушли.

Лу Мяо, как и другие девочки, выросла в тринадцати–четырнадцатилетнюю юную девушку. Это были те же самые лица, но если бы их вернули туда, откуда они пришли, вряд ли кто-то узнал бы их.

Девушки в расцвете юности были изящны и грациозны; их черты лица стали поразительно изысканными, утратив прежнюю наивность и неопытность. Годы тренировок в этикете и искусствах сделали их утончёнными и благородными.

За эти три года дружба между Лу Мяо и Ахуэй осталась крепкой, и даже места за партами им достались рядом. Ахуэй, однако, стала ещё более гордой: она всегда высоко держала голову, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность.

И право на гордость у неё было. Теперь Ахуэй — очаровательная юная красавица: миндалевидные глаза полны чувственности, губы — как вишнёвый лак, а когда её лицо, подобное цветку лотоса, расцветает улыбкой, невозможно не влюбиться. Но характер у неё строптивый — постоянно вступает в перепалки, и Лу Мяо всякий раз пытается её удержать, хотя порой это не удаётся.

Например, когда Ахуэй ссорится с Сюй Мяои.

В последние годы Ахуэй упорно трудилась, стремясь быть лучшей во всём, но Сюй Мяои неизменно оказывалась выше.

Бывшая дочь главы министерства была воспитана в роскоши с самого детства. Лучшие наставники Минхуэя обучали её с раннего возраста, и, разумеется, она опережала всех остальных. Поэтому наставницы всегда ставили её на первое место, а Ахуэй — на второе.

Сюй Мяои тоже была красива, и в её осанке чувствовалось врождённое благородство. Характер же её был ледяным: Лу Мяо ни разу не видела её улыбки. На её лице словно навеки застыл холод, не поддающийся растоплению. Она была настоящей красавицей-льдинкой.

Стиль Ахуэй и Сюй Мяои кардинально отличался.

Сейчас Ахуэй снова высоко подняла голову, будто уже предвидела, что завтра именно она займёт первое место.

Лу Мяо улыбнулась про себя. Как хорошо, что все они всё ещё рядом.

Когда девушки вышли из класса, в саду Шаоюань уже не было прежнего весёлого гомона. Все чувствовали груз тревоги: завтра их будут отбирать наставницы, чтобы обучать их преемницами. Каждая мечтала, чтобы её выбрала Янь Суй — ведь она была живой визитной карточкой Чжуянь Цыцзин.

Лу Мяо никогда не питала особых надежд. Она сознательно скрывала свои таланты, надеясь, что её вообще никто не выберет и она останется простой служанкой.

Она так глубоко задумалась, что даже не услышала, как её окликнула Ваньцин.

Только когда Ахуэй слегка толкнула её, Лу Мяо очнулась.

— Здравствуйте, госпожа Ваньцин, госпожа Ваньянь, — тихо сказала она.

С Ваньцин одной было бы не так страшно — та добра и дружелюбна, и девушки часто называли её «старшая сестра Ваньцин». Но сегодня с ней была Ваньянь.

Две управляющие Чжуянь Цыцзин были полной противоположностью друг другу: Ваньцин — тёплая, Ваньянь — ледяная.

Ледяная, безжалостная.

Первое впечатление Лу Мяо о ней сложилось тогда, когда Ваньянь при всех убила одну из девушек, пытавшуюся бежать.

Это случилось два года назад. Обычно Ваньцин не пускала их в главное здание, но в тот день собрала всех — не только их, но и девушек из павильона Цюйцзюй.

По словам Ваньцин, на коленях стояла девушка из павильона Сянчжу, которая влюбилась в одного студента и решила сбежать с ним. Тот был беден и не мог выкупить её, поэтому просто уговорил бежать.

«Попав в Чжуянь Цыцзин, не убежишь, — сказала Ваньцин. — Иначе кнут Ваньянь не пощадит».

Лу Мяо увидела длинный кнут с мелкими шипами и невольно съёжилась. Не успела она испугаться как следует, как кнут уже опустился.

Пронзительный, леденящий душу крик раздался снова и снова. Ваньянь не замедляла движений и не останавливалась.

Её лицо было холодно, как лёд, брови сведены, будто она испытывала отвращение к этой девушке, и наносила удары с особой жестокостью.

Девушку забили до смерти.

Всё её тело покрылось кровью, черты лица невозможно было разглядеть.

Младшие девочки были настолько напуганы, что дрожали, прижавшись друг к другу, и тихо всхлипывали, сдерживая рыдания изо всех сил.

Казалось, только они были потрясены. Все остальные вели себя так, будто видели подобное не впервые. Лу Мяо осторожно взглянула на девушек из павильона Цюйцзюй. Те оставались невозмутимы. Наньцзя прикрыла нос веером и что-то прошептала.

Лу Мяо прочитала по губам: «Несчастье».

Одна человеческая жизнь оборвалась — и они называли это несчастьем.

Гантан, как и в первый день, украсила волосы цветком китайской айвы и томно улыбалась. Она лишь мельком взглянула на окровавленное тело и сказала:

— Ваньянь, разве такие пустяки стоят того, чтобы собирать нас? Ты поступила неразумно. Время у нас драгоценно.

Ваньянь не ответила. Холодно произнесла:

— Впредь любая, кто попытается бежать, будет страдать ещё хуже.

Что значит «ещё хуже» — Лу Мяо узнала лишь через год.

Старожилы рассказывали, что однажды одна девушка не только сбежала, но и унесла с собой множество ценностей из Чжуянь Цыцзин. Когда её поймали, она осыпала Шэньниан и Ваньянь оскорблениями.

Ваньянь приказала десятку слуг запереть её в комнате с наркотиками. На следующий день, когда её выносили, она едва дышала. Но Ваньянь всё равно продолжала бить её кнутом, вымоченным в солёной воде, пока та не испустила дух.

Лу Мяо целый день промучилась рвотой и полгода не могла смириться с этой жестокой реальностью.

Это место, где человеческая жизнь ничего не стоит, где нет ни капли тепла.

С тех пор все девочки больше всего боялись Ваньянь.

Лу Мяо внешне сохраняла спокойствие, но руки её дрожали. Она спросила:

— Госпожи, вы звали меня?

— К тебе пришли, — сказала Ваньцин. — Ждут у задней двери.

Ко мне? Лу Мяо удивилась. Кто может искать её? Единственная близкая ей душа здесь — Ахуэй.

Ваньцин разрешила сомнения:

— Он говорит, что твой отец.

Отец? Да, у неё ещё был отец — тот, кто продал её в этот дом ради двух мешков риса и немного денег.

Только увидев Лу Миня собственными глазами у задней двери, Лу Мяо поверила, что он действительно пришёл.

Он словно постарел. Половина его волос поседела, появилась борода, спина ссутулилась. Ему было всего за тридцать, но лицо его уже избороздили морщины, будто прожил целую жизнь. Единственное, что осталось неизменным, — это его поношенная одежда с заплатами, вся в складках.

— А… А Мяо? — голос Лу Миня тоже постарел, утратив прежнюю чистоту. Как так получилось? Всего три года — и он стал таким старым?

Лу Мяо злилась на отца за то, что он продал её, позабыв об отцовской любви.

Но теперь злость исчезла — ведь он пришёл. Значит, он всё-таки помнит о ней?

Наверное, дома было совсем туго, иначе он бы не пошёл на такой шаг. Это было вынужденное решение.

Вот видишь, она всё ещё добрая девочка.

Глаза Лу Мяо покраснели, слёзы катались по ресницам, но не падали. Всю обиду она не могла вымолвить. Ей так хотелось сказать отцу: «Я хочу домой».

Здесь ей страшно. Каждый день она живёт в напряжении, боится выделиться, боится ошибиться, постоянно тревожась, не станет ли следующей жертвой она сама.

Но сказать не могла.

Лу Минь стоял неподвижно, не подходя ближе. В его глазах читалась та же вина, что и три года назад.

— А Мяо, прости меня, — снова те же слова. Больше он ничего не умел сказать.

— Я никуда не годен, я заставил тебя страдать… Я самый никчёмный отец на свете, — слёзы Лу Миня хлынули первыми. Узнав, что его обманули, он даже думал свести счёты с жизнью. Как он мог совершить такой поступок?

Он сам отправил свою дочь в ад.

Лу Мяо стиснула зубы и молчала. Простить — не могла. Ненавидеть — тоже не могла.

Она усадила Лу Миня на порог и выслушала всё, что случилось за эти годы.

После её ухода он отправился по фальшивому адресу, который дали покупатели. «Не могли же они написать совсем чужое место», — думал он. На полученные деньги он вылечил сына Лу Сяна, купил материалы и стал продавать рисунки неподалёку от того дома.

Он не знал, поможет ли это, но каждый день, когда не было покупателей, он сидел и смотрел на ворота того дома, надеясь, что однажды его А Мяо выйдет оттуда. Но этого так и не случилось.

Потом Вэньниан заболела тяжёлой болезнью и умерла. Лу Миню показалось, что небо рухнуло на него. Дочь продана, жена умерла — он быстро сломался, перестал есть и пить, жил в постоянном страхе.

Его поддерживал только Лу Сян. Десятилетний сын учился и заботился об отце. Лу Минь понял, насколько он беспомощен. Однажды, рыдая, он услышал от сына:

— Папа, давай найдём сестру.

Да, нужно найти А Мяо и сказать ей, что он не хотел отдавать её в дом утех. Ведь её мать сама была из такого места — как он мог допустить, чтобы дочь повторила её судьбу? Его просто обманули.

Но разве это не одно и то же? Лу Мяо почувствовала облегчение, но простить не смогла. Услышав о смерти Вэньниан, она на мгновение почувствовала боль в груди, а потом — ничего. Неужели и она стала такой же бездушной?

Лу Минь рассказал, что теперь они с Лу Сяном живут в деревне в двадцати ли от Минхуэя и зарабатывают на жизнь, обучая детей грамоте, чтобы сын мог учиться.

Они долго разговаривали. Лу Минь собрался уходить и оставил ей обещание:

— А Мяо, не волнуйся. Я обязательно вытащу тебя отсюда. В следующий раз привезу Сяна.

Сможет ли она когда-нибудь выбраться?

Нет, подумала Лу Мяо. Этого не случится.

Вернувшись в сад Шаоюань, она увидела, что Ваньцин смотрит на неё с одобрением:

— Ты хорошая девочка, разумная.

Даже лицо Ваньянь стало менее суровым. По правилам, Лу Мяо не должна была встречаться с отцом, но Ваньцин попросила за неё: «Эта девочка такая несчастная и послушная. Встреча с родными поднимет ей настроение».

Возможно, у самих наставниц не было семьи, и их тронуло сочувствие. Ваньянь согласилась.

— Можешь увидеться с отцом, — сказала она. — Но если вздумаешь строить какие-то глупости, ты знаешь, чем это кончится.

Лу Мяо кивнула, не в силах пошевелиться.

Вернувшись в комнату, она села на край кровати и провела рукой по шёлковому одеялу с изысканной вышивкой. Вдруг вспомнила, как Вэньниан шила ей заплатки на одеяло.

Лу Мяо любила ворочаться во сне, и одеяло, не очень крепкое, часто рвалось. Вэньниан никогда не ругала её — просто при тусклом свете лампы зашивала дыры и укладывала дочь спать.

Какая она была нежная и прекрасная мать… Как она могла умереть?

Лу Мяо заплакала.

Оглядывая комнату, она вспоминала Вэньниан в каждом предмете. Мать тоже умела прекрасно шить — при случае вышивала на одежде маленький, скромный цветок. Она всегда улыбалась, будто не знала зла, и даже когда её обижали, не сопротивлялась. Такая добрая… и всё равно умерла.

— Мама, я так скучаю по тебе…

Слёзы Лу Мяо катились одна за другой, как бусины с порванной нити. Она не была бездушной.

Ахуэй молча стояла у двери, широко раскрыв глаза. Утешать она не умела.

Её мать умерла много лет назад.

Роскошный, но пустынный павильон Цюйцзюй населяли лишь немногие. Год за годом они жили вместе, но всё равно интриговали друг против друга и строили козни.

Наньцзя и Цзиньци были ближе других — часто ходили друг к другу в гости и болтали. В преддверии отбора Наньцзя особенно старалась. В Чжуянь Цыцзин существовало правило: чтобы выкупиться, недостаточно было накопить денег — нужно было воспитать себе достойную преемницу.

http://bllate.org/book/8735/798860