Готовый перевод Marrying the Gentle Waist / Женитьба на нежной талии: Глава 63

Во всём дворе разом поднялись плач и вопли. Мэн Юй вошёл в комнату и увидел Мэнтяо, лежащую на постели с невозмутимым лицом. Он рассеянно усмехнулся и сел рядом.

— Их били из-за тебя.

Мэнтяо не открыла глаз и даже головы не повернула:

— Правда? Тогда убей их всех. Я и так терпеть их не могу.

Мэн Юй на миг опешил, а затем расхохотался:

— Они служили тебе эти годы со всей преданностью. Ты не только не заступишься за них — хочешь, чтобы я их прикончил? Да у тебя сердце каменное.

— Мне плевать на всех, кроме себя. Живы они или мертвы — не моё дело. Если ты думал напугать меня, бив их на моих глазах, то зря старался.

Мэн Юй почувствовал, как покинули его силы. Помолчав немного, он обнял её и отвёл прядь волос с лица.

— Перестань капризничать. Ты всё равно не сбежишь. Зачем тратить столько сил?

Он улыбался — всё той же снисходительной улыбкой, что всегда появлялась у него при разговоре с ней. Мэнтяо нашла это глубоко ироничным. Она отстранила его руку от талии и прислонилась головой к окну. За окном порка закончилась; крики и причитания постепенно стихли, оставив лишь прерывистый, жалобный плач. Этот звук будто исходил из самой её груди.

— Не рада? — Мэн Юй закинул ногу на постель и повернул лицо к ней. — Я знаю, тебе не нравится, что тебя заперли. Не устраивай скандалов. Как только разберусь с Дун Мо, сниму все эти доски и увезу тебя в Сучжоу отдохнуть.

При звуке имени Дун Мо глаза Мэнтяо дрогнули. В лучах заката в них промелькнуло отчаяние, смешанное с нежностью.

Мэн Юй сжался внутри, и его улыбка стала колючей и холодной:

— Скажу тебе прямо: Дун Мо уехал в управу Дунчана. Там заварилась каша — Цинь Сюнь ушёл, и теперь Дун Мо временно исполняет обязанности правителя провинции. Ему придётся там задержаться. Минимум на два месяца. А к тому времени уже придут указы из столицы.

— Какие указы?

— Как мы и договаривались, я подал прошение, в котором обвиняю его в похищении моей жены.

Мэн Юй встал и начал мерить шагами комнату, улыбаясь при каждом шаге — всё было продумано до мелочей:

— Я знаю, он тоже подал прошение против меня. Но раз между нами личная вражда, ему надлежит отстраниться. Придворные ни за что не назначат его расследовать моё дело. В этот момент Чу Пэй выдвинет кого-нибудь другого. Всю вину повесят на Чжан Ми, и дело будет закрыто. Что до Дун Мо… он злоупотребил властью и похитил жену чиновника. Учитывая влияние его деда и прежние заслуги, его, скорее всего, не накажут строго, но переведут обратно в столицу. Как только он уедет, всё закончится.

Мэнтяо выпрямила спину и пронзительно взглянула на него:

— Двор не станет верить лишь твоим словам.

— Конечно нет. Наверняка пошлют кого-то допросить лично. И здесь понадобишься ты, Мэнтяо. Ты должна будешь дать показания против него. Я уверен — он не станет оправдываться. Дун Мо — человек проницательный, хладнокровный и решительный, но в личных делах чертовски сентиментален. Раз он тебя любит — признается.

Мэнтяо презрительно усмехнулась:

— Чтобы я свидетельствовала против него? Ты всё ещё спишь.

— Ты это сделаешь, — Мэн Юй обернулся и неторопливо сел обратно. — Ведь Цайи всё ещё у меня под замком. Я щажу тебя — не трону и волоса на твоей голове. Но ей жизнь стоит одного взмаха ресниц. Разве смерть горничной — такое уж большое дело? Потом куплю тебе десяток таких дур.

Закат осветил его улыбающееся лицо, окрасив уши, глаза, рот и нос в тёплый янтарный оттенок — словно далёкая вода, которая кажется тёплой, но стоит коснуться — и пронзает ледяным холодом до костей.

Мэнтяо ничуть не удивилась. Она давно знала, каков Мэн Юй. Просто теперь она чувствовала разочарование в себе — как она вообще могла полюбить такого человека? Опустив глаза, она горько усмехнулась.

Мэн Юй тут же стёр улыбку с лица и прищурился:

— Над чем смеёшься?

— Ни над чем, — тихо вздохнула Мэнтяо, схватившись за одну из деревянных планок на окне и глядя на силуэты вязов во дворе. — Просто подумала: ты ошибаешься. Неважно, будет ли рядом Чжаньпин или нет. Прошло хоть десять лет, хоть сто — ты всё равно останешься Мэн Юем, а я — Мэнтяо.

Мэн Юй промолчал. Он понимал эту истину, но одно дело — знать, совсем другое — принять.

Снаружи принесли ужин. Мэн Юй взял коробку, отослал служанку и стал расставлять блюда на низком столике для кан.

— Я серьёзно думал об этом, — сказал он, поворачиваясь к ней спиной. — Иногда мне кажется: дать тебе разводную грамоту и отпустить. Куда хочешь — хоть на край света. Не то чтобы я, Мэн Юй, не мог прожить без женщины.

Он замолчал, голос его стал покорным и усталым:

— Но ты для меня — не просто женщина.

На столике звонко постукивали друг о друга пять-шесть фарфоровых блюд, и этот звук напоминал перезвон медных колокольчиков под карнизами домов в Сучжоу. Во многих переулках там любили вешать такие колокольчики. Когда Мэн Юй проходил мимо, ветер играл ими, и звон казался полным радости. Но эта радость была за стеной — далеко от него.

Он сел напротив, поставил перед Мэнтяо белую миску с рисом и бросил на неё взгляд:

— Ты, наверное, сейчас насмехаешься надо мной. Но я правда так думаю. Помнишь, в тот год у тебя дома я потерял деньги? Твоя мать и Мэйцин тут же перестали со мной церемониться, а ты всё равно принесла мне поесть. Хотя и ругала меня на чём свет стоит, считая проходимцем и обманщиком, но не дала голодать.

Он продолжал говорить, вспоминая каждую деталь:

— Это было по-настоящему редко. Я прошёл и через нищету, и через славу. Все, кто мне помогал, либо льстили, либо ждали награды.

Мэнтяо холодно взглянула на него:

— Тогда я тоже ждала твоих денег.

— Говори что хочешь, — Мэн Юй слегка наклонил голову, будто видел насквозь. На лице играла самоуверенная улыбка. — Как и в тот раз, когда я сказал, что женюсь на тебе ради выгоды. Мы просто отлично умеем обманывать самих себя.

Когда ложь повторяешь слишком часто, начинаешь верить в неё сам. Встреча их была слишком уродливой, и всё, что случилось после, уже не могло быть прекрасным.

Он мог лишь надеяться на будущее, хотя и понимал: оно, скорее всего, будет ещё хуже. Но все эти уродливые моменты были связаны тонкой нитью чувств, и разорвать её — всё равно что вырвать собственные жилы.

Он предпочитал любовь, полную взаимной ненависти, полному разрыву. В конце концов, он всегда был готов идти на уступки.

К счастью, Мэнтяо никогда не была из тех, кто ломается. Она поела, как обычно, не желая морить себя голодом. Осколок зеркала, который она спрятала, был вовсе не для того, чтобы причинить себе вред. Ночью она доставала его и, сидя на постели, пилила деревянные планки на окне.

К сожалению, планки были из железного дерева, а осколок слишком тупой. Десять дней подряд она пилила — и лишь оставил бледную царапину.

За эти дни старшая госпожа пару раз заглянула, чтобы поговорить с ней. Мэнтяо относилась к ней иначе, чем к Мэйцин — в душе всё ещё питала надежду.

В тот день старшая госпожа пришла с трубкой, на которой красовался новый мундштук из кровавого янтаря.

— Посмотри, — сказала она, протягивая трубку Мэнтяо. — Отличный кровавый янтарь. Юй-гэ'эр прислал мне из Юньнани.

Мэнтяо даже не взглянула на него. Она вдруг упала на колени перед матерью и жалобно затрясла её колени:

— Мама, я не прошу многого. Только передай Чжаньпину, в каком я положении. Если он не придёт меня спасать, я больше ни слова о нём не скажу!

Старшая госпожа поспешила поднять её:

— Да ведь он уехал в Дунчан! Разве Юй-гэ'эр тебе не сказал?

— Просто передай в сад Цинъюй! Скажи его служанке Сеичунь — она знает, как донести до него.

— Сеичунь? — Старшая госпожа небрежно постучала трубкой о борт постели. — Кажется, слышала такое имя.

Она задумалась, потом встретилась взглядом с Мэнтяо и улыбнулась:

— Что за спасение? Да никто тебя не губит! Юй-гэ'эр делает это ради твоего же блага. Вся семья — и твоя родная мать здесь! — хочет тебе добра. Просто не дают тебе гонять пустые мечты.

Увидев, что Мэнтяо вот-вот расстроится, она мягко придержала её:

— Не волнуйся. Послушай, дочка, я объясню. Кто такой Дун Мо? Даже если ты пойдёшь к нему, станешь лишь одной из наложниц. А если и сделаешься главной женой — подумай сама: сколько в его роду людей, сколько невесток, сколько братьев и сестёр? Ты будешь терзаться среди них до конца дней! А у Юй-гэ'эра таких проблем нет. Весь дом — чист и просторен, живёте только вы вчетвером. Нет свекрови, которую надо угождать, нет невесток и золовок, с которыми надо ладить. Разве это плохо?

Мэнтяо на миг онемела. Но постепенно в этих «разумных» словах снова возник образ Дун Мо. Она горько усмехнулась:

— Ты никогда не любила по-настоящему. Поэтому не поймёшь.

Взгляд старшей госпожи дрогнул, и она с презрением фыркнула:

— Любовь — самое ненужное на свете. Я столько лет тебя учила, а ты так и не поняла?

Мэнтяо уже не хотела слушать эти поучения. Она снова упала на колени и, не замечая, как слёзы катятся по щекам, умоляла:

— Просто передай ему одно слово! Одно слово — и всё! Это ведь ничего не стоит! Если он меня бросит, я навсегда послушаюсь тебя!

— Ладно-ладно, вставай. Передам, конечно.

Мэнтяо вдруг осознаала, что плачет. Обрадовавшись, она торопливо вытерла лицо рукавом и, глядя на мать, неожиданно рассмеялась.

Старшая госпожа перебирала в памяти воспоминания. Кажется, дочь так смеялась ещё в детстве — тогда она была маленькой, ничего не понимала и просто радовалась жизни.

Но нельзя всю жизнь быть такой наивной. Если позволить себе беззаботность, однажды волна накроет — и разобьёт вдребезги.

В этом старшая госпожа разбиралась хорошо. Женщине не место для мечтаний. Надо как можно раньше привыкнуть к суровости мира. Это и есть самая тяжёлая форма материнской любви.

— Госпожа, так передавать или нет в сад Цинъюй?

— А?

Старшая госпожа обернулась к служанке, которая держала её под руку:

— Ты тоже поверила моим словам? Передавать? Эта девчонка несмышлёная, а ты и подавно?

Она подошла к арочным воротам, но перед уходом ещё раз оглянулась на запертые двери.

— Эта девчонка совсем одичала. Двадцать с лишним лет, замужем — и вдруг завела весенние грезы.

Тяжёлая тень легла ей на веки, будто их невозможно было поднять. Она едва заметно моргнула — и оборвала нить сна.

Автор говорит:

Мэнтяо: Я ни за что не стану сводить счёты с жизнью! Это не в моём характере.

(Её крепко обнимают)

Дун Мо: А потом? Пришлось ли тебе много страдать?

Осенью, в самый разгар золотых дней, Дун Мо прибыл в управу Дунчана. Местные чиновники устроили в его честь пышный банкет. За столом доложили о беспорядках среди крестьян — как и ожидалось, каждый пытался свалить вину на другого.

Дун Мо всё понимал. Всё началось летом, когда несколько градин уничтожили урожай. Вдобавок последние годы чиновники выдумывали всё новые поборы, а теперь ещё и требовали уплатить осенний налог. Крестьяне взбунтовались.

Наместник Дунчана, Лу Чэн, устроил Дун Мо в отдельном дворце позади управления, чтобы доложить с глазу на глаз:

— Сотня крестьян пришла к уездной управе с просьбой отсрочить налог. Между ними и стражниками завязалась драка — вроде бы ничего страшного. Но уездный начальник Чэнь посчитал это оскорблением власти и арестовал двух зачинщиков. Тогда крестьяне взбунтовались и сбросили табличку с ворот управы. Лу Чэн запросил подкрепление из тысяцкого управления. Те солдаты — настоящие дикари. В заварушке они убили двоих крестьян, и народ взбесился. Так всё и началось.

Дун Мо прошёлся к письменному столу и легко постучал кулаком по его поверхности:

— Как обстоят дела сейчас?

— Четыреста–пятьсот крестьян собрались за городом, перекрыли дороги и грабят налоговые обозы из других уездов. Солдаты из тысяцкого управления разбили лагерь снаружи и убивают каждого, кого поймают, называя бунтовщиков мятежниками. Уже более шестидесяти человек погибли.

— Есть ли у крестьян оружие?

— Только мотыги да лопаты. Правда, среди них есть несколько бывших солдат — они прячут остальных в лесах и устраивают засады на солдат.

— Беспредел, — Дун Мо опустился в кресло, лицо его стало суровым. — Перед нами просто голодные люди. Вместо того чтобы открыть амбары и раздать зерно, чиновники объявили их мятежниками и начали резню. Где сейчас командир тысяцкого управления и уездный начальник?

http://bllate.org/book/8232/760135