Готовый перевод A Tyrant, But At Only Five Years Old / Тиран, но ему всего пять лет: Глава 26. Двадцать шестой день стремления стать бездарным правителем.

Хо Цичуань на самом деле и сам держал в голове эту мысль.

Засилье лишних чиновников в Великой Ци с каждым днем становилось все более вопиющим. В начале правления Тай-цзу по всей Поднебесной насчитывалось чуть более двадцати тысяч гражданских и военных чинов, ныне же их число подскочило до восьмидесяти тысяч — увеличилось более чем в четыре раза. В одном только ведомстве парчовых стражей штат вырос с двухсот человек в начале основания династии до нынешней тысячи семисот с лишним.

При таком скоплении народа нечего было и говорить о том, в какую астрономическую сумму обходится казне ежегодная выплата жалованья; одно лишь чиновничье тунеядство и получение денег за пустые должности заставляли сердце Хо Цичуаня — этого записного труженика — пылать от гнева.

Прежде, когда на троне сидел Ин-цзун, Хо Цичуань хоть и считал, что синекур развелось многовато, все же не кипел от ярости так, как теперь.

В конце концов, нынче-то тратились деньги его племянника.

Их Маомао был до того экономным маленьким господином, что даже обед из восьми блюд почитал за непозволительное расточительство.

Одним словом, в господине Хо вновь взыграл инстинкт защитника: наш Маомао изо дня в день всего лишь ест, пьет да играет в простые игрушки, тратя сущие гроши, так по какому праву вы с таким размахом проматываете достояние моего племянника?

Он твердо намеревался переломить это положение, вот только пока не придумал, как все провернуть, не навлекши на себя ярость гражданских сановников.

Ведь ради отпора варварам военные расходы за последние два года неуклонно росли, и чтобы подготовиться к битвам, которые по воспоминаниям второго брата могли вновь вспыхнуть в будущем, Хо Цичуань не мог урезать военные траты — напротив, собирался выбивать еще больше средств. Взять хотя бы те луки с эксцентриковыми колесами, о которых поведал племянник, чья убойная сила возрастала во много раз: Хо Цичуань намеревался по возможности вооружить ими все отборные войска.

Тем, что Хо Цичуань в столь молодые годы занял столь высокий пост, он был обязан происхождению: он был сыном великого главнокомандующего Хо и опирался на мощную поддержку сословия военачальников.

Но теперь ему приходилось сталкиваться с трудностями именно потому, что вся Поднебесная знала: богом войны прошлого поколения был его родной отец, а новым богом войны стал его второй брат.

Случись Хо Цичуаню сейчас предложить увеличить военные расходы и при этом сократить штаты гражданских чинов — пусть даже вместе с ними под чистку попали бы и праздные должности военных, — нетрудно было представить, какие доклады полетят от гражданских сановников. Уж точно дело не обойдется простым замечанием о «предвзятости в ведении дел».

Хо Цичуань не боялся чужой брани; с малых лет он то и дело слышал от отца, качавшего головой: «Тот, кому не завидуют, — бездарность». Он не страшился борьбы с другими, более того, видел в этом одну из главных радостей жизни.

Вот только в переломный момент, когда требовалось сплотиться против внешнего врага, разжигать вражду между гражданскими и военными было бы верхом неблагоразумия.

Конечно, это противоречие можно было разрешить; по крайней мере, в душе Хо Цичуаня уже наметились два совершенно противоположных пути. Именно это и было главной причиной его недавней хмурости.

Простейший выход — найти человека, никак с ним не связанного, возможно, даже имевшего с ним давние счеты, дабы тот сам выступил с подобным предложением. Такого человека он мог назвать с закрытыми глазами; не требовалось ни угроз, ни посулов, ни науськиваний — у того и без того имелись подобные намерения.

Ланчжун Министерства чинов Ли Яньчжи.

Именно поэтому младший наставник Ли звался «младшим Ли»: ведь в Министерстве ритуалов некогда служил старший господин Ли, стоявший выше по чину и обладавший куда большим стажем. Старший господин Ли поначалу, вернувшись на службу в столицу, был определен в Министерство ритуалов, и лишь позже его перевели в Министерство чинов.

Словом, по рассказам второго брата, в прошлой жизни реформы Ли Яньчжи, начатые этим старшим Ли, наделали немало шума при дворе. Все началось с огромным размахом, но…

Не прошло и трех месяцев, как все с грохотом рухнуло.

Большинство тех, кого затянуло в водоворот реформ, кончили плохо.

Отношения между Хо Цичуанем и Ли Яньчжи были не из лучших. Точнее сказать, между старцем Баем и Ли Яньчжи имелись кое-какие старые личные счеты; трудно было рассудить, кто из них прав, а кто виноват, скорее уж между ними возникло естественное несходство натур, какое бывает у сослуживцев.

Впрочем, оба они не относились к тем, кто ставит личное выше государственного, и до неприглядных ссор дело никогда не доходило.

Хо Цичуань просто-напросто держал сторону своих, а свекор его двоюродной сестры как раз входил в число этих «своих». Услышав о нем от второго брата, он нарочно подослал людей разузнать все подробности и тщательно разыскал всевозможные прошения, поданные Ли Яньчжи за эти годы.

Ли Яньчжи происходил из небогатого рода, учился в Улине вместе со старцем Баем, при Чжэнь-цзуне сдал экзамены на звание цзиньши второй степени и прошел путь от провинциального чиновника до столицы. Молва о нем ходила противоречивая, но он действительно был честным чиновником, радеющим о деле.

А его доклад «Прошение об упразднении праздных должностей», наделавший в прошлой жизни столько шума в столице, уже довольно долго лежал под сукном во Внутридворцовом секретариате.

С него-то и брали начало предложения Ли Яньчжи о преобразованиях, составляя саму их суть: в прошении он со всей прямотой изобличал вред от засилья лишних чиновников в Великой Ци, а следом выдвигал целую программу преобразований, нацеленную на «обогащение государства, укрепление войска и умиротворение народа».

До начала реформ Ли Яньчжи оставалось еще меньше трех лет, и Хо Цичуань не мог сказать наверняка: то ли в прошлой жизни этот доклад старшего господина Ли так и лежал бы под сукном, пока после двух сверхурожайных годов его не извлек бы на свет отчаянно нуждавшийся в деньгах Ин-цзун, то ли Ли Яньчжи опрометчиво подал прошение сейчас, надеясь воспользоваться сменой государя на престоле и не упустить удобный случай, когда новая метла чисто метет.

Как бы то ни было, во Внутридворцовом секретариате насчет этого доклада шли жестокие споры, так что его то и дело откладывали, не решаясь даже представить на высочайшее усмотрение.

Доклад был хорош, но Хо Цичуань сомневался именно потому, что в прошлой жизни реформы Ли Яньчжи потерпели крах, а в этой…

Кто поручится, что со сменой императора они непременно увенчаются успехом?

Его второй брат, Хо Цзиньто, плохо помнил эти придворные дрязги, да и умом не блистал, так что не мог указать на истинные причины провала реформ; скорее всего, он вообще не понимал стоящей за ними скрытой борьбы, и опираться на его слова Хо Цичуань никак не мог.

И Хо Цичуань…

Он тяжело вздохнул и поглядел на племянника, все еще глядевшего с детским недоумением. Государь был мал; быть может, двору требовалось нечто более устойчивое и осмотрительное, по крайней мере, не стоило очертя голову ставить на кон будущее, где исход — победа или поражение — был вилами по воде писан.

Он должен был нести ответственность за племянника и сестру.

— Но как узнать, если не попробовать? — неожиданно подал голос малыш.

Хо Цичуань с изумлением обнаружил, что сам того не заметив, все же высказал вслух часть своих мыслей.

До чего же странным бывает человек: рассудок велит сделать хладнокровный выбор, но сердце все равно рвется в бой. Ведь это и впрямь был превосходный доклад, куда лучше тех пустых свитков на тысячи иероглифов, исписанных сплошной чепухой.

Каждое слово было по делу, каждое взвешено.

С первого взгляда становилось ясно: в эти строки лег весь многолетний опыт Ли Яньчжи, нажитый от управления на местах до службы при дворе. Пусть это звучало дерзко для книжника, но шло от чистого сердца и ради правого дела. Он узрел язвы государства, указал на них и изо всех сил пытался их исцелить.

Он не ведал, что ждет впереди, но желал попытаться.

К тому же ныне на троне восседал вовсе не тот непредсказуемый Ин-цзун с поврежденным рассудком; с чего бы заранее решать, будто их Маомао не справится?

Даже если ребенок ничего не смыслит, разве рядом нет его самого?

— Значит, попробуем? — с осторожностью осведомился Хо Цичуань у юного государя, сам не замечая владевшего им волнения.

Вэнь Маомао, перенявший у дядюшки самые вершки его манеры вести дела, спрятал ручки в широкие рукава, словно котенок, поджавший лапки, с недоумением поглядел на старшего дядюшку и лишь затем произнес:

— Разве не следует сперва призвать слугу Ли обратно, выслушать лицом к лицу все его доводы, проверить, где есть упущения, и лишь потом принимать решение?

Хо Цичуань не сдержал улыбки и с готовностью склонился в поклоне:

— Ваше величество мудры.

Чиновники Министерства чинов обычно пребывали в столице, и Вэнь Маомао мог вызвать их в любую минуту. Однако случались и исключения: порой сановников отправляли на места участвовать в отборе чиновников на чужих землях или для ревизии местных властей.

Господин Ли Яньчжи как назло находился в служебной поездке в Линнане.

Разумеется, вовсе не ради того, чтобы достать государю свежих личжи.

Хо Цичуань про себя подозревал, что беду накликал все тот же прямолинейный доклад; то ли желая сорвать на нем злость, то ли стремясь уберечь от удара, но Ли Яньчжи спровадили со служебным поручением прямо во время траура по покойному государю. Официальным предлогом служило расследование внезапного роста местных доходов в уезде Таньчжун земель двух Гуанов — не сфальсифицировали ли отчеты местные власти ради продвижения по службе.

Теперь государю, находившемуся далеко в Юнцзи, требовалось время, чтобы призвать его к себе.

\*\*\*

Зной над казенным трактом на юге походил на котел с кипящей медью, выплеснутый в полуденные солнечные лучи.

Ланчжун Министерства чинов Ли Яньчжи одной рукой приподнял полог синей повозки. Горячий ветер ворвался в рукава, но одежда все равно липла к телу. Листва по обочинам дороги побелела от палящего солнца, а колеса, сминая колею, вздымали столбы желтой пыли.

Гонец прибыл пять дней назад. Ни императорского указа, ни желтого шелка — лишь записка, доставленная парчовыми стражами на взмыленных конях прямо из столицы. В ней говорилось, что господин Хо из Секретариата передал его доклад на высочайшее усмотрение, и малолетний государь призывает его в столицу развеять сомнения.

Старший господин Ли начал собирать пожитки в тот же день, как получил весть. Выехав из Цанъу, они были в пути уже три дня. За тем склоном впереди покажется переправа на реке Бяньхэ.

Новый молодой советник Чэнь Цзюси, которого Ли Яньчжи нанял в Таньчжуне, ехал рядом с повозкой верхом на тощем пегом муле. Молодой, полный сил, с лицом столь изящным, что его легко можно было принять за девичье, он за весь путь ни разу не пожаловался на тяготы и лишь с любопытством глазел по сторонам, будто все вокруг было ему в новинку. Словно он отродясь не видывал подобных пейзажей старины.

С тех пор как в Таньчжуне они с господином Ли сошлись, будто старые друзья (по крайней мере, так утверждал он сам), Чэнь Цзюси проявлял трогательную заботу о здоровье Ли Яньчжи — словно боялся, что стоит отвернуться, и старика назавтра насмерть придавит упавший лист китайской павловнии.

— Господин, доберемся до переправы — давайте сперва отдохнем, — как и следовало ожидать, вновь подал голос советник Чэнь, заботясь не о себе, а об этом почтенном муже, который годился ему в отцы, если не в деды.

С первого же дня он вел себя именно так: твердил, будто восхищается величием господина, но порой его пыл становился поистине утомительным.

Однако старший господин Ли прекрасно понимал, что у Чэнь Цзюси нет дурных намерений. Точнее сказать, хитрости в нем не было вовсе. Способности в торговле держались лишь на диковинных вещах, которые он доставал одну за другой, и сам он казался на редкость доверчивым. По крайней мере, он свято верил, что Ли Яньчжи — добрый человек и не причинит ему зла, поэтому без оглядки молол все подряд.

Впрочем, Ли Яньчжи рассудил, что это отчасти связано с тем, что большую половину его речей окружающие попросту не понимали.

Всякие там «оксиды железа», «сила Кориолиса» и прочие чудные слова совершенно сбивали с толку. К тому же он, толком не смысля ни в шести чертах гексаграмм, ни в восьми триграммах, без конца хвастал, будто умеет гадать по звездам и, не выходя со двора, знает все дела Поднебесной.

Старший господин Ли лишь покачал головой с усмешкой. Да что он мог знать? Даже рисовое вино, которое ни один пятилетний ребенок не перепутает с водой, он принял за чистую воду и напился до беспамятства. А потом еще хватал его за рукав и без конца переспрашивал: «Ин-цзун и впрямь скончался?», после чего бормотал себе под нос: «Не должно так быть…», «Как же так?», «Говорили же: одна палочка заряда, зато держит бесконечно…»

Неужто смерть прежнего императора оказалась для него столь невыносимой? Но ведь большинству людей и без того было ведомо: покойный государь с детства отличался слабым здоровьем, и еще до его восшествия на престол Чжэнь-цзун уже строил усыпальницу для законного сына.

Впрочем, отсутствие простых житейских познаний делу не вредило: у талантливых мужей всегда найдутся свои причуды, дело обычное.

Ли Яньчжи с искренним восхищением смотрел на юношу, словно на собственного преуспевающего племянника. Тот не только спас ему жизнь, но и обладал множеством дарований.

Даже не призови его государь, Ли Яньчжи вскоре все равно вернулся бы в столицу, ибо в деле Таньчжуна он уже докопался до истины: внезапный рост местных доходов и впрямь имел место, но местные чиновники вовсе не выдумали это ради наград. Все дело было в этом юноше, которого Ли Яньчжи то и дело ненароком принимал за барышню: он в одиночку поднял торговлю в трех областях на невиданную высоту.

К примеру, тот напиток, который, по слухам, полюбился даже государю, поначалу пошел в ход именно с его легкой руки в Чжэньнане.

Как он сам рассказывал, поначалу он намеревался отправиться в Чжэньнань и наняться нахлебником к князю Су, поскольку нагадал себе, будто князь Су обожает подбирать сирот, и каждый подобранный — редчайшее сокровище, вот и ему захотелось попытать удачи.

Увы, Ли Яньчжи… то есть Чэнь Цзюси не успел привлечь внимание князя Су, как тот спешно отбыл в столицу на похороны.

А затем, пока юноша торговал в Чжэньнане и землях двух Гуанов в ожидании возвращения князя Су, ему повстречался Ли Яньчжи, прибывший с ревизией. Едва завидев его, парень тут же назвал его дядюшкой, чем поверг старшего господина Ли в полное недоумение; лишь спустя долгое время старик решил, что юноша, должно быть, родом с северных рубежей, где принято называть почтенных мужей дядюшками, хоть он и не приходился этому молодому господину Чэню никакой родней.

Вот только за эти дни юноша относился к нему едва ли не как к родному отцу. Господин Ли ценил таланты и сочувствовал его горькой доле — остаться в столь юные годы без отца, матери и родни, — поэтому был весьма рад примерить на себя роль дядюшки.

Кучер подогнал повозку к старой софоре у переправы. Ли Яньчжи выбрался наружу; ноги от долгой езды затекли, и, как верно подметил его названый племянник, старость не радость. Ему пошел уже шестой десяток, от бесконечной тряски в пути старая рана на колене отозвалась тупой болью.

Чэнь Цзюси достал из переметной сумы сухие лепешки и бурдюк с водой, бережно усадил дядюшку на землю в тени дерева.

Речной ветерок хоть немного развеял полуденный зной. На противоположном берегу на грузовые суда грузили первое зерно ранней осени, на пристани стоял невообразимый гомон. Взгляд старшего господина Ли вдруг замер на мешках с зерном, словно он принялся пересчитывать клейма на дерюге.

Чэнь Цзюси откусил кусок сухой лепешки и долго жевал, с трудом проглатывая. Хоть он и вырос сиротой, в еде порой проявлял такую прихотливость, словно повидал и перепробовал на своем веку столько яств, сколько и государю не снилось.

— Господин, у меня есть слова, которые я держу в себе уже три дня, — юность брала свое, терпения ему не хватало.

Ли Яньчжи давно приметил, что тот хочет высказаться, и вот наконец дождался:

— Говори.

— Вы действительно хотите попытаться снова? Не сочтите мои слова за ложь, я правда умею гадать по судьбе, это мой природный дар, а не какие-то там черты гексаграмм или «Книга Перемен». Я не обманываю вас и не желаю зла, я просто… просто… — парень говорил все горячее, и от волнения в уголках его глаз блеснули слезы.

Лишь проведя с ним бок о бок немало дней, Ли Яньчжи узнал, что на свете бывает столь странная слабость, когда слезы льются сами собой.

Но сейчас было не время рассуждать о слезных протоках. Ли Яньчжи не обернулся, его взгляд по-прежнему был устремлен на тот берег.

Молодой господин Чэнь отложил лепешку и понизил голос:

— Я знаю, вы хотите изменить порядок водной перевозки зерна в тридцати четырех округах. Но к чему это приведет? Доклады с доносами на вас вырастут выше стола. Вас даже бросят в застенки тайной стражи, а прежняя клика будет пировать в кабаках и праздновать победу. За три года ссылки вы исхудаете по меньшей мере на сорок цзиней и наживете кучу болезней.

— Нынче при дворе Чжоу Миньянь поднялся до секретаря Чжуншу, Бай Гуаньшань держит в руках Министерство податей, а ваш будущий ученик Лян Чжэн, который вас и предаст, пока еще просиживает штаны в Палате цензоров. Кто из них потерпит вас?

Цикады застрекотали еще яростнее. Жар поднимался от земли, и далекие очертания берега казались зыбкими, изломанными.

— Государь мал, род Хо держит в руках всю власть, и то, что вас призывают сейчас… — лицо Чэнь Цзюси при упоминании рода Хо слегка скривилось. — Признаю, полководцы рода Хо в двух поколениях были несгибаемыми мужами, но Хо Цичуань и его благородная супруга… вернее, теперь уже вдовствующая императрица, разве его сестрица из тех, с кем легко сладить? Вы и представить не можете, на что они способны!

— Я знаю…

— Нет, вы не знаете! — Хо Ханьгуан ради своего дитя пойдет на все, рано или поздно она обезумеет.

Вдовствующая императрица, трясущаяся над сыном, маленький император, держащийся за мамкину юбку, да еще и всесильный вельможа, не разбирающий добра и зла и покрывающий лишь свою родню…

От одного взгляда на эту шайку дух захватывало от ужаса.

Голос Чэнь Цзюси дрожал от отчаяния:

— Даже если забыть обо всем этом, они вспомнили о вас лишь потому, что казна вот-вот опустеет, и этот мир на пороге смуты. А все сановники при дворе только и умеют твердить: «Покорный слуга полагает, что опрометчивые шаги недопустимы». Род Хо приперло к стенке, вот они и вспомнили о вас, господин. Но стоит вам предложить порядок действий, как эти люди снова примутся писать доносы и чернить вас. Государь непременно заколеблется, примет сторону родни обеих вдовствующих императриц и выставит виноватым вас!

Он замолчал, поняв, что наговорил слишком много лишнего.

— Господин, лететь мотыльком на огонь — к чему это безумие?

Ветер внезапно стих. Тень старой софоры застыла на земле темным несмываемым пятном.

Ли Яньчжи наконец повернул голову. Он был смугл от загара, худ и сух, словно простой старый пахарь на меже, а морщины в уголках глаз походили на пересохшее русло реки. Но глаза его сияли — не тем юношеским блеском, что дается лишь раз и гаснет с годами, а ровным, несокрушимым светом, словно омытый временем самоцвет на дне ручья.

— Я знаю, — заговорил старший господин Ли хриплым голосом.

Он помолчал, достал из-за пазухи мешочек из грубой ткани и вытряхнул несколько сморщенных сухих фиников. Он был родом с северо-запада, с детства любил это лакомство — вернее, когда хотелось сладенького, ничего другого попросту не было. Даже отправляясь по казенным делам, он не забывал запастись сушеными финиками в дорогу. Он протянул один Чэнь Цзюси, а второй положил себе в рот. Финик был сладким, хоть и твердым, будто камень.

— Ты помянул тех людей при дворе: Чжоу Миньяня, Бай Гуаньшаня, Лян Чжэна… Я все знаю. Они не изменятся. Порядки при дворе не изменятся. Быть может, и государь не изменится, — Ли Яньчжи неторопливо жевал финик, ведя речь без спешки. — Но подумал ли ты, Цзюси: если я промолчу, разве водный путь не продолжит гнить? Разве общественные амбары не останутся пустыми? Разве торговцы солью не взвинтят цены втрое?

— Те господа, что важно восседают при дворе, только и знают твердить: «Заветы предков нерушимы». Они просто сидят, грея задами скамьи, пока чай в чашках остывает, а казна идет прахом.

Чэнь Цзюси молчал.

— Государь призвал меня, должно быть, просто от безысходности, хватаясь за соломинку. Я это понимаю, — Ли Яньчжи все с тем же упрямством перетирал зубами жесткую мякоть, словно упрямый осел, готовый жевать целый день ради крупицы сладости. — И пусть ничего не выйдет, пусть мои речи отвергнут, пусть меня очернят, сошлют и я снова потерплю сокрушительное поражение, ничего не изменив…

Он поднял голову. Полуденные лучи, пробиваясь сквозь листву софоры, ложились на его лицо зыбкими пятнами света и тени.

— …по крайней мере, люди в Поднебесной будут знать: я приходил, я боролся, и при этом дворе еще оставались те, кого не сжечь дотла.

Чэнь Цзюси отчего-то вспомнились слова, которые он прочитал в коротком видео еще до того, как перенесся в этот мир: «Лишь тот, кто знает веление Небес и не страшится его, вправе вопрошать Небеса».

Стрекот цикад внезапно грянул с новой силой, горячий ветер вновь поднялся, раздувая белые паруса на реке.

Чэнь Цзюси долго молчал. Он смотрел на старика перед собой: чиновничье платье на том было полинялым, с латкой на латке, ворот обтрепался. Он сидел в тени дерева и жевал сухой финик, и если бы не казенное платье, сошел бы за самого заурядного путника.

Но Чэнь Цзюси знал: именно этот человек пятнадцать лет назад у подножия горы Тайшань сказал другу: «В делах Поднебесной найдутся места, где хоть кто-то обязан встать насмерть». Минуло пятнадцать лет; его поносили, ссылали, предавали забвению, но он ни на вершок не отступил с того места, где стоял.

Чэнь Цзюси поднялся, отряхнул пыль с полы халата и подошел к смирному мулу.

Он обратился к этому неподкупному книжнику, которого полюбил еще со школьной скамьи и которого в будущем назовут последней опорой Великой Ци:

— Вы правы. Как узнать, что исход не изменится, если не попробовать?

В конце концов, князь Су, которому полагалось сидеть в Чжэньнане и подбирать будущего основателя династии Шэн, нынче пустил корни прямо в столичном Юнцзи! Он не только исполнил давнее заветное желание вернуть в столицу свою мать, старшую великую принцессу Пинъян, но и стал сановником-соправителем, коим в прошлой жизни отродясь не бывал. Поговаривали, ныне перед ним открыты все пути, и он целыми днями только и думает о том, как бы преподнести государю чжэньнаньские грибы и тем самым поднять местную торговлю.

Все уже пошло иначе.

— Я готов стать вашей правой рукой, господин.

— Шел бы ты лучше домой, читал книги да сдал сперва государственные экзамены.

— …

«Да как же я их сдам, господин, если у меня нет ни звания цзюйжэня, ни сюцая, а саму запись о сословии я купил на черном рынке из-под полы?»

#

http://bllate.org/book/42231/5407089

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь