Подле висящей таблички «Трудно быть государем» его величество Вэнь Маомао восседал на деревянной лошадке, подаренной матушкой Пэй, и мерно раскачивался взад-вперед: цок-цок, цок-цок.
Резьба этой лошадки отличалась изрядным мастерством: вся покрыта золотым лаком, грива тонко выведена киноварью, а седло украшено мелким жемчугом и лазуритом. Если поглядеть издали, она и впрямь казалась породистым скакуном. Вэнь Маомао грезил о ней с тех самых пор, как увидел, с какой лихостью второй дядюшка взлетает в седло. Увы, сам он был слишком мал — в таком возрасте даже на настоящую кобылку сажать ребенка было бы страшно.
Вдовствующая императрица Пэй боялась, как бы с малышом чего не стряслось (в конце концов, в прошлом Великой Ци случались подобные беды с государями), но и казаться чересчур назойливой не хотела, поэтому велела мастерам поскорее изготовить эту деревянную лошадку.
Передние и задние ноги деревянной коняшки изгибались дугой и надежно крепились к изогнутым полозьям. Пятилетний Сын Неба сидел на ней верхом, едва-едва касаясь носочками золотых кирпичей пола в теплом покое.
В каждом дворце, где часто бывал Вэнь Маомао, стояло по такой деревянной лошадке.
Когда только что он спросил у принесшего дела старшего дядюшки: «Есть ли у Нас другой выбор?», старший дядюшка ответил: «Ваше величество вольны выбрать, где именно читать доклады».
И вот его величество Вэнь Маомао, будто лично возглавив военный поход, слушал, как старший дядюшка зачитывает не разобранные за сегодня доклады.
Осенние экзамены были на носу, осенняя жатва тоже вот-вот должна была начаться, так что двору не оставалось ничего иного, кроме как утопать в делах. Докладов, которые Вэнь Маомао приходилось выслушивать каждый день, становилось все больше. Прежде то, что не успевали сегодня, можно было отложить на завтра, теперь же, если не дослушать сегодня, завтра наберется вдвое больше. Это пугало сильнее, чем разбухающая лапша: не съешь за пять минут после варки — превратится в сущий кошмар.
Господин Хо был вынужден наперегонки со временем натаскивать своего племянника-императора.
Иными словами, великому полководцу Хо и его сослуживцу, также обучавшему государя воинским искусствам, в ближайшее время предстояло то и дело страдать от «легких недомоганий».
Даже старший дядюшка разбирал доклады с большей скоростью, чем обычно.
Но вот что удивительно: Вэнь Маомао все равно успевал за ним.
Нельзя было поручиться, что он все понимает, но он хотя бы запоминал. Когда бы господин Хо ни спросил его ни с того ни с сего о содержании доклада, прочитанного невесть сколько свитков назад, малыш мгновенно вспоминал и сопоставлял все детали до единой.
Хо Цичуань, с одной стороны, про себя поражался сообразительности государя, а с другой — открыто усложнял задачу. Он больше не просто разбирал для племянника доклады, уже снабженные резолюциями Внутридворцового секретариата, но зачитывал их и тут же вместе с ним на месте правил. Время от времени он вовлекал малыша в обсуждение, побуждая того пробовать высказывать собственное мнение.
К примеру, теперь Вэнь Маомао стоило лишь услышать, что в таком-то месте объявилось доброе предзнаменование, а в таком-то стоит палящий зной и неизвестно, в добром ли здравии государь, как он, словно повинуясь вшитому в ДНК инстинкту, наловчился отвечать дядюшке:
— На этом напиши «Принято к сведению», на том — «Мы в добром здравии», а на последнем начертай: «Чем это отличается от того, как Мы верхом кружим на месте? Впредь поменьше пустых слов, не переводите бумагу попусту».
Кхм. Лошадка государя Маомао скрипнула и резко остановилась. Малыш глянул на младшего наставника Ли, который сегодня нес службу в качестве чиновника записей деяний, и добавил дядюшке:
— Лучше напиши так: «Впредь докладывать кратко и по существу, избегая витиеватых речей».
Все эти шаблонные фразы Вэнь Маомао перенял из язвительных перепалок почтенных сановников при дворе и отлично умел применять их на ходу.
Господин Хо в итоге взмахнул кистью и вывел на докладе: «Избитые речи, делу не способствующие».
Угроза так и сквозила между строк: посмеешь и дальше молоть чепуху — не бывать тебе больше чиновником.
Стоявший рядом младший господин Ли ощутил необычайный прилив вдохновения, кисть его словно вел сам дух:
[Государь пребывал в Восточном теплом покое, восседая верхом на деревянной лошадке, и вместе с приближенным министром Секретариата Хо Цичуанем обозревал доклады. Внезапно развернули свиток, простиравшийся на несколько тысяч иероглифов, строка громоздилась на строку, но дело сводилось лишь к обычной здравице. Государь с улыбкой изрек: «Сей доклад подобен езде на коне по кругу, лишь топтание на месте». И собственноучно соизволил начертать: «Да не посмеют пускать в ход лживые и витиеватые речи, всуе тратя бумагу и тушь». Взойдя на престол в нежном возрасте, государь уже способен распознать пустословие и обличить тщету формальностей, что поистине отвечает духу прагматизма древних мудрых правителей.]
666 перевел подопечному:
[Твой учитель вовсе не счел твои слова грубыми, напротив, превознес твое сравнение с конем, найдя в нем стать древних мудрых правителей. Он что, проклинает наше великое дело становления бездарным правителем, желая ему провала? Каков мерзавец!]
Деревянная лошадка все же оставалась всего лишь деревянной лошадкой. Вэнь Маомао немного покачался и заскучал, после чего вновь сменил место работы.
Он отправился в соседний кабинет поглядеть на цветок Гуаньгуаня.
Что ж, самолюбивый государственный гун Ин все еще переживал из-за того, что в тот день наставник упрекнул его в отсутствии душевного покоя. Однако его переживания вылились в соперничество с самим собой: он поклялся усердно упражняться, чтобы наставник взглянул на него с восхищением! После этого маленький Вэнь Гуаньгуань целыми днями искал всевозможные способы совершенствовать тело и дух. Разведение цветов стало одним из них.
По правде говоря, вид восьмилетнего ребенка, напускающего на себя глубокомыслие, поневоле вызывал улыбку.
И лишь Вэнь пяти лет, который был еще младше Вэня восьми лет, думал: «Гуаньгуань такой потрясающий!»
Потрясающий Гуаньгуань сам толком не знал, что именно посадил, и цветок до сих пор не распустился. Вэнь Маомао попросил Цзяньлань перенести горшок в его собственный кабинет, ведь почтенные сановники то и дело твердили, будто он истинный дракон и наделен аурой Сына Неба. Вэнь Маомао понятия не имел, на что годна эта аура Сына Неба, и мог лишь надеяться, что она хотя бы поможет цветку расцвести.
В душе Вэнь Гуань и впрямь был довольно утонченным ребенком. Вэнь Маомао этого не понимал, но уважал.
Каждый день он приходил к цветочному горшку друга, садился на корточки и какое-то время неотрывно дежурил, совершая свое действо строго по часам.
Вот только со скуки он принимался озвучивать цветок: сначала своим обычным голосом спрашивал: «Цветочек, а цветочек, когда ты расцветешь?», а затем чуть более низким голосом отвечал: «Ты слишком шумишь, я сейчас не хочу цвести». — «А когда захочешь?» — «У меня свой порядок, когда захочу, тогда и расцвету!»
Прямо как Мы: когда захотим разбирать доклады, тогда и разберем!
— Ваше величество? — быстро проверяя свитки, окликнул старший дядюшка, напоминая племяннику о деле.
Государь Маомао надул круглые щечки-булочки, сел на корточки у горшка, рисуя круги, и предложил дядюшке:
— Дядюшка, а давай вырежем печать? Вырежем там «Принято к сведению», и впредь, как только попадется доклад ради набора объема, будем просто шлепать оттиск.
Хоть на один иероглиф, да писать меньше.
Хо Цичуаня развеселила эта детская непосредственность.
Однако Вэнь Маомао видел, что в последнее время между бровей старшего дядюшки залегла тень печали. Причем эта тревога старшего дядюшки, похоже, никак не была связана с горами докладов. Хоть их и впрямь скопилось немало — куда больше, чем больших иероглифов, которые Вэнь Маомао приходилось выводить за день, — старший дядюшка справлялся с ними с поразительной легкостью.
О чем же тогда беспокоился старший дядюшка?
Хо Цичуань не ожидал, что ребенок окажется настолько чутким. Он не знал, стоит ли говорить с малышом и как именно сказать, что он тревожится о вещах, которые еще не произошли.
Вести исходили от его переродившегося младшего брата.
За те два-три месяца, что прошли со смерти Ин-цзуна, великий полководец Хо, помимо того что сполна наслаждался вернувшейся молодостью, здоровьем и былым пылом, каждый день сидел дома, сжимая кисть в глубоких раздумьях, и пересказывал брату все, что только мог вспомнить о прошлой жизни.
Например, в каком году великая река-матушка вновь обрушит сокрушительный удар на своих несчастных чад по обоим берегам, где случится землетрясение или какие сановники окажутся замешаны в громких преступлениях. Хо Цичуань не собирался хватать чиновников, которые еще не успели совершить растраты, но велел парчовым стражам следить за ними еще пристальнее. Если те сумеют одуматься и свернуть с дурного пути — тем лучше; если же нет, их схватят заранее, дабы они не навредили невинным.
Хо Цичуань даже испытывал некоторое сожаление: по словам брата, в правление Ин-цзуна ненадолго объявился евнух из Восточного приказа, необычайно сведущий в сыске. Хоть весь двор без исключения и поносил его, Хо Цичуань видел в нем лишь способности к сбору сведений.
К сожалению, до сих пор разыскать это дарование во дворце не удалось, так что приставить его к делу заблаговременно не вышло.
И как раз тогда, когда господин Хо решил, что брат уже поведал обо всех стихийных бедствиях и людских невзгодах, какие только сумел вспомнить, этот недотепа преподнес ему еще более ошеломляющую весть.
У Великой Ци вот-вот закончатся деньги.
Да, это звучало невероятно: Великая Ци явно стояла на пороге столь радостного сверхурожайного года, однако, подобно тому как за всеобщей амнистией неизменно следовала волна суровых карательных мер, так и после богатого урожая народу не обязательно суждено было жить в достатке.
«Возвысится держава — народу горе, рухнет держава — народу горе».
Древние мудрецы оставили эти строки, но не оставили толкового способа все исправить.
Его брат хоть и переродился, но не смог заранее раскрыть Хо Цичуаню причин, почему Великая Ци в дальнейшем докатилась до подобного состояния. Ведь Ин-цзун худо-бедно уладил то дело.
Потому Хо Цзиньто поначалу даже не вспомнил, что об этом нужно сказать старшему брату. Он даже не заявил об этом прямо — Хо Цзиньто лишь вывел это задним числом из череды последовавших событий. По словам брата, одно время двор толком не выплачивал жалованье войску, из-за чего между ним и Ин-цзуном то и дело вспыхивали ссоры. Брат считал, что Ин-цзун попросту зажимает деньги, а Ин-цзун твердил, будто казна истощена.
Но Хо Цзиньто мало что в этом смыслил; он знал лишь, что цены на рис повсюду вроде бы и впрямь росли без конца, так что деньги обесценились в прах.
Хо Цичуань даже не знал, что и сказать.
Впрочем, теперь он понял, почему Ин-цзун впоследствии шел на все более и более отчаянный риск: во-первых, с рассудком у него и так было не все ладно, а во-вторых, у него просто не оставалось иного выхода.
Власть шаталась, повсюду гремели бедствия, и такой игрок, как Ин-цзун, видел лишь одно решение: пойти ва-банк. Выгорит — значит, выгорит, а нет — так погибнем все вместе.
И по мере того как он раз за разом выигрывал эту ставку, он становился все более самонадеянным и безумным.
Лишь после кончины Ин-цзуна, когда Хо Цичуань окончательно принял это разоренное хозяйство, он осознал: истощение казны на самом деле начало проявляться уже сейчас. За каждым нелепым указом, порожденным бессердечием и неблагодарностью Ин-цзуна, в конечном счете скрывался ужас перед финансовой ямой.
Остальные этого не замечали лишь потому, что ныне Великая Ци казалась весьма богатой и процветающей.
Да и запасов зерна действительно пока хватало.
Но это было сродни тому, как человек, некогда живший на широкую ногу, глядит на тающую золотую гору в своем доме и испытывает невыразимый страх, о котором не может поведать никому. Он прекрасно понимает, что новых доходов ждать неоткуда, и даже если денег у него пока куры не клюют, он инстинктивно начинает урезать расходы. Однако въевшаяся привычка сорить деньгами по-прежнему не дает ему удержаться от нарочито показной, вычурной расточительности.
Отсюда и возникало это противоречивое впечатление от правления Ин-цзуна, когда безумные траты соседствовали со скупердяйством.
В точности как он читал в юности в исторических хрониках: чем ближе династия к закату, тем пышнее наряды, будто люди надевают на себя все безумие уходящей эпохи.
Хорошая новость заключалась в том, что казна пока не дошла до худшего состояния, описанного братом: у них еще оставалась передышка на два-три сверхурожайных года.
Дурная же новость состояла в том, что экономический спад был не за горами, и Хо Цичуань не ведал, как обуздать растущую с каждым днем роскошь, не спровоцировав панику и скупку запасов.
Как же ему спасти страну?
Когда племянник участливо поглядел на него, Хо Цичуань сам того не замечая произнес чистую правду:
— У нас скоро закончатся деньги.
Впрочем, едва сказав это, Хо Цичуань тут же пожалел о своих словах: он не принадлежал к числу тех, кто тащит рабочие тяготы в семью. Хоть он и заставлял племянника разбирать доклады, делалось это ради подготовки к будущему самостоятельному правлению; он всякий раз строго соблюдал меру, дабы ребенок развивался, но при этом по-настоящему не переутомлялся.
Он не желал, чтобы малыш жил в страхе.
Однако Вэнь Маомао оказался куда более стойким, чем представлял господин Хо. Малыш не только не испугался, но даже оперся о краешек стола и с блеском в глазах спросил:
— Правда?
666 был вне себя от ликования.
Поймав на себе изумленный взгляд дядюшки, Вэнь Маомао поспешно и неуклюже объяснил:
— Мы лучше всех умеем экономить!
Вэнь Маомао вырос в семье без особого достатка, так что в других вещах он, может, и не смыслил, но тут его навыки подходили как нельзя лучше.
В представлении малыша дефицит казны был в точности тем же, о чем бабушка и дядюшка Чжун вечно украдкой вздыхали: в доме кончаются деньги.
Хоть они и старались изо всех сил подарить Вэнь Маомао беззаботное детство и не хотели, чтобы он знал нужду, сам Вэнь Маомао вовсе не считал, будто от него нужно скрывать подобные вещи. Он имел в виду: когда денег нет, это, конечно, грустно, но, несмотря на всю грусть, ему тоже хотелось внести свою лепту ради этой семьи, хотелось подготовиться заранее.
— Бабушка говорила: если хочешь, чтобы в доме все наладилось, все сведется к простым словам: умножать доходы и сокращать расходы.
Как умножать доходы…
Поощрять народ заниматься торговлей, вот как. Его бабушка когда-то вместе с дедушкой подумывала заняться торговлей, но, увы, дедушка был красив, да вот только совершенно… не смыслил в делах, так что супруги лишь понесли еще большие убытки. С тех пор они и близко не смели соваться в эту серую зону, куда императорской родне и без того вход был заказан.
А Вэнь Маомао недавно при дворе как раз узнал, что в Великой Ци среди четырех сословий — ученых, земледельцев, ремесленников и торговцев — купечество стоит на самой низкой ступени, и сановники презирают его.
Маленький тигренок вскочил на плечо Вэнь Маомао и вскинул лапу:
[Тогда мы тем более должны это сделать! Все, против чего они выступают, мы поддерживаем! Развивать торговлю! Всячески поощрять!]
О других способах умножить доходы Вэнь Маомао пока не додумался, но это не беда:
— Дядюшка придумает!
Что же до того, как сокращать расходы…
Тут уж Вэнь Маомао мог рассказать куда больше.
666 даже не стал его останавливать, лишь радостно воскликнул:
[Когда компания начинает сокращать штат, строго следить за посещаемостью и даже призывать не тратить впустую канцелярские принадлежности и без крайней нужды не включать кондиционер, это верный признак того, что ей крышка! Какое счастье!]
Вэнь Маомао ничего не понял, но просто предложил дядюшке:
— А не сократить ли нам часть чиновников? Моя бабушка, как только увидела, что деньги на исходе, первым делом отказалась от наемных работников.
В доме Вэнь Маомао прежде был не только дядюшка Чжун в качестве управляющего; остальных слуг его бабушка Ли Цайнян обычно нанимала со стороны в свободное от полевых работ время. Позже Ли Цайнян смекнула, что со всеми этими делами может справиться и сама, и они с дядюшкой Чжуном сэкономили жалованье аж пятерых работников.
А до этого Цзяньлань говорила Вэнь Маомао, что с тех пор, как покойный император распустил дворцовых слуг и не стал набирать новых, оставшимся во дворце прибавилось забот, и недовольство покойным государем росло день ото дня.
Иными словами, если он сократит часть чиновников, оставшиеся будут вынуждены работать больше и непременно станут ненавидеть его. А вот старший дядюшка — нет, старший дядюшка просто обожает работать!
Ого, Мы поистине гений!
#
http://bllate.org/book/42231/5407088
Сказали спасибо 0 читателей