— Ты и правда мастак в этом деле, часто практикуешься?
Притащив из зарослей каменную плиту, Хань Жуйлинь с помощью листьев кое-как стер с нее капли воды и лишь после этого уложил на нее сухую травы. Продолжая разжигать костер, он ответил на вопрос Цинь Цзинъюаня:
— Зарубежные байкеры — те еще любители кемпинга, они таскали меня с собой во множество мест. Ну а к таким вещам привыкаешь быстро, сто́ит только попрактиковаться.
Уложив тонкие ветки поверх сухой травы, Хань Жуйлинь стал постепенно добавлять сучья потолще, пока не получился идеальный конус.
— Это способ укладки колодцем?
Бросив взгляд на манипуляции Хань Жуйлиня, Цинь Цзинъюань рассеянно постучал кончиками пальцев по кокосу, который держал в руке.
Ему не нужно было делать абсолютно ничего, из-за чего впервые в жизни появилось ощущение праздности. Тем не менее на душе у Цинь Цзинъюаня постепенно становилось спокойнее, и он просто поддержал беседу.
— Понятия не имею, как это называется, но, судя по всему, он самый?
Хань Жуйлинь безумно любил экстремальный спорт и умел делать уйму вещей, вот только в теории большинства из них почти не разбирался.
Его жизненный принцип гласил: важность действий всегда должна намного превосходить значимость пустых слов.
И это касалось абсолютно всего.
Соорудив костер, Хань Жуйлинь вытащил из кармана серебристую зажигалку, подцепил крышку большим пальцем, и раздался щелчок — вспыхнуло пламя.
Уставившись на зажигалку, Цинь Цзинъюань на мгновение прищурился, понимающе опустил взгляд и вытащил из нагрудного кармана рубашки платок, чтобы вытереть грязь с лица.
— Чего это ты не допытываешься, откуда она у меня?
Прождав целую вечность и так и не дождавшись от мужчины никаких вопросов, Хань Жуйлинь с напускным равнодушием подбросил на ладони квадратную металлическую зажигалку.
Ему чертовски нравилось, как Цинь Цзинъюань проявлял к нему любопытство. Ведь только там, где есть любопытство, рождаются истории. Наверное, это и был первый шаг к сближению для прошедших через огонь и воду братьев?
Хотя нет, они ведь уже и так товарищи по несчастью!
— Я и так знаю, —
несмотря на то, что собеседник отчаянно жаждал объясниться и его губы так и подрагивали, как сведенные судорогой, Цинь Цзинъюань все же лишил его этого удовольствия и легко взмахнул платком:
— Помимо добровольно сданных телефонов и часов, съемочная группа вообще не проводила личный досмотр.
Так что эта зажигалка изначально пряталась в кармане у Хань Жуйлиня — совсем как его собственный платок.
— Точно! Спасибо, что подстраховался, иначе греться у костра нам бы еще нескоро довелось!
Самодовольно вскинув брови, Хань Жуйлинь заставил подрагивать и пару серебристых сережек-гвоздиков, что красовались у него на брови. Заметив, что взгляд Цинь Цзинъюаня по-прежнему прикован к его зажигалке, он смутно припомнил и добавил:
— Я не курю, она у меня для именинных свечей.
Хань Жуйлинь опасался, что мужчина начнет, как его собственный старик, нудить о том, что курение вредит здоровью. Но он вообще-то пышет здоровьем и в рот не берет никакую гадость.
Цинь Цзинъюань: Он даже ничего не спросил.
Носить с собой зажигалку исключительно ради праздничных свечей — он точно уверен, что это не какая-нибудь контрабанда?
— Ну, у меня полно друзей, это для них.
Если не считать Сян Чжэяня с отцом да Линь Юэ, у Цинь Цзинъюаня практически не было никого, кого можно было бы назвать другом. Он лишь подумал, что этот сопляк снова красуется перед ним.
Бросив дежурную фразу в ответ, Цинь Цзинъюань уже собирался закрыть глаза и подремать, как вдруг кто-то дернул его за рукав. Приоткрыв один глаз, он увидел обеспокоенное лицо Хань Жуйлиня и услышал его робкий голос:
— Ты... тебе плохо?
— Нет.
Адвокат Цинь просто жил по внутренним биологическим часам, и в такое время он обычно уже крепко спал. Хань Жуйлинь же по-прежнему таращился на него парой угольно-черных персиковых глаз, полных бодрости, в безуспешной попытке найти улики своего дурного самочувствия.
Теплые языки пламени окрасили его смуглое лицо в плотный медовый оттенок.
А в глазах читалась искренняя, ничем не прикрытая тревога.
— Снимай рубашку, я ее высушу. Нельзя же спать в мокром.
Не успел Цинь Цзинъюань ответить, как Хань Жуйлинь уже принялся расстегивать пуговицы на воротнике его рубашки.
— Пого... —
не успев даже толком отказаться, Цинь Цзинъюань воочию наблюдал, как этот парень с непостижимой для человеческого глаза быстротой стянул с него верхнюю одежду.
Он что, где-то специально тренировался?
Черная рубашка скользнула по рукам Цинь Цзинъюаня и упала на покрытую толстым слоем листьев траву.
В темноте ночи его кожа все еще излучала мягкое словно слоновая кость сияние. Свет и тени играли на рельефных линиях мышц, складываясь в потрясающую воображение живописную картину.
Вот только картина эта была несовершенной.
Всю кожу Цинь Цзинъюаня пересекали бесчисленные бледные шрамы, из-за чего он напоминал треснувшее изделие из изысканного белого фарфора.
Эти рубцы были на тон светлее остальной кожи — их оставила заново нарослая после исцеления ткань.
Прямо возле рельефной ключицы выделялась круглая темно-красная отметина. Кожа на ней была на редкость грубой, напоминая переспелую ягоду янмэй, которую надкусишь — и брызнет терпкий сок, от которого защиплет в глазах.
Выкручивая мокрую ткань рубашки, Цинь Цзинъюань сохранял невозмутимое выражение лица. Придвинувшись ближе к костру, чтобы высушить вещи, он искоса взглянул на Хань Жуйлиня, который с самого начала хранил молчание.
Тот уже успел поспешно закатить штанины до самых бедер, обнажив усыпанные мелкими шрамами ноги.
Моргнув, Цинь Цзинъюань промолчал.
— У меня их тоже полно. Сначала казалось, что это ужасно некрасиво, а потом подумал — на самом деле круто, прямо как медали.
Все эти шрамы остались у него после занятий автогонками.
Хань Жуйлинь поднял голову, в упор глядя в глаза Цинь Цзинъюаню, и на редкость мягко произнес:
— Твои... тоже очень красивые.
Они молча смотрели друг на друга, пока вокруг клубился влажный ночной воздух.
— Детский сад.
Отвервшись, Цинь Цзинъюань неторопливо вывернул рубашку наизнанку и принялся равномерно водить ею над пламенем. Подобными глупостями можно было разве что малышей тешить, на него это не подействует.
В конце концов, его отметины — вовсе никакие не медали, а суровые уроки.
Каждый раз, принимая душ и видя в зеркале эти шрамы на своем теле, Цинь Цзинъюань вновь и вновь давал себе зарок: больше никогда и никому слепо не доверяться. Хватит с него ослепления длиной в целую жизнь.
Круглый шрам у ключицы остался от того, как приемный отец раз за разом прижигал его окурками. У того тогда как раз была похожая серебристая зажигалка. Все эти годы стоило Цинь Цзинъюаню услышать знакомый металлический щелчок крышки, как в памяти всплывали неприятные воспоминания.
Впрочем, сейчас он уже ничего подобного не чувствовал. Виновник всех бед после выхода из тюрьмы сгинул бесследно, и всякая связь между ними давно оборвалась.
Брошенное Цинь Цзинъюанем презрительное слово заставило Хань Жуйлиня обиженно надуть губы. Опустив взгляд, он без церемоний стянул майку, с усилием выжал ее и повесил сушиться на ветку.
— Послушай, ты ведь ненамного меня старше, верно? Мне вообще-то двадцать два...
— Вот как? И правда, всего-то шесть лет разницы.
Костер тихо затрещал.
— Чего?! Эй, ты шутишь!
Ошеломленно повернув голову, Хань Жуйлинь с ног до головы окинул взглядом интеллигентную внешность мужчины, испытывая абсолютный шок.
Получается, когда он сам учился в выпускном классе начальной школы, Цинь Цзинъюань уже вовсю готовился к экзаменам в старших классах и поступлению в университет?
И при этом на его лице не было ни единого следа прожитых лет, а кожа даже нежнее и гладче, чем у самого Хань Жуйлиня, словно ее припудрили истолченным в лунный свет жемчугом, покрыв слоем безупречного белого сияния.
— Невоспитанный малец, зови меня старшим братом.
Услышав это «эй», Цинь Цзинъюань слегка прищурился и одной рукой швырнул в него кокос. Орех угодил точно в выступающую лопатку согнувшегося Хань Жуйлиня, заставив того тихо зашипеть от боли.
Уже в третий раз подвергшийся нападению со стороны одного и того же кокоса гонщик, который отродясь не терпел подобных обид, вспылил и уже было хотел высказать всё, что думает. Но стоило ему встретиться взглядом с этими глазами, как вся злость куда-то испарилась.
— Тц, и не подумаю.
Хотя раньше Хань Жуйлинь как раз именно так его и называл, теперь он упрямо не хотел этого делать, интуитивно чувствуя: сто́ит произнести это слово, как он тут же подтвердит справедливость недавнего обвинения Цинь Цзинъюаня в «детскости».
Между прочим, он тут из последних сил ломал голову, пытаясь человека утешить!
И тем не менее, раз уж Цинь Цзинъюань спас ему жизнь, Хань Жуйлинь не мог сорвать на нем злость так же просто, как на ком-то другом. Ему оставалось лишь достать острый камень, прицепиться к мягкому глазку кокоса и проковырять в нем дырочку.
— Цинь... Цзинъюань, будешь?
Сидящий рядом Цинь Цзинъюань за считанные секунды понаблюдал за целой метаморфозой: вот парня приложило кокосом, у него от злости встали дыбом волосы и он уже открыл рот в предвкушении тирады, как вдруг резко сник, выдав жалкое возражение, а теперь вот хладнокровно вскрывает орех, чтобы предложить ему.
Мимика у него была донельзя живой, и адвокату Цинь даже не нужно было гадать — по одному выражению лица он мог безошибочно прочитать весь ход чужих мыслей.
Как назло, они с компанией сегодня так и не отыскали источников воды и за весь день не сделали ни глотка. К тому же после стольких физических нагрузок в горле пересохло так, что едва не дымилось, поэтому отказываться он не стал.
— Спасибо.
Трубочки под рукой не оказалось, так что Цинь Цзинъюань просто припал губами к проделанному отверстию и сделал жадный глоток. Едва уловимая сладость растеклась по языку, смачивая иссушенное горло.
— Тоже хочешь?
Наполовину замолчав, он вдруг замер и перевел вопросительный взгляд на Хань Жуйлиня. Тот все время, пока он пил, не отрывал от него глаз.
Кокос-то всего один, неужто этот тоже захотел пить?
В панике отведя взгляд, Хань Жуйлинь неестественным движением закинул руку за шею, судорожно сглотнул и попытался неубедительно отбрехаться:
— Нет, с чего бы, я...
Впрочем, договорить ему не дали: в руку тут же сунули тот самый кокос — из которого Цинь Цзинъюань только что отпил половину.
Этот парень слишком сильно заикался, а у адвоката Цинь не было времени на долгие церемонии.
— Я не притрагивался.
Заметив, что Хань Жуйлинь нерешительно застыл с орехом в руках, так ничего и не ответив, Цинь Цзинъюань решил, что тот, возможно, брезгует, и мимоходом добавил пояснение.
Мало того, что заикается, так еще и манерничает.
А Хань Жуйлинь, услышав это, не преминул мысленно выругаться: раз не притрагивался, с какого перепугу он должен быть вкусным... Тьфу, о чем это он вообще?!
Медленно допив остатки кокосового сока, Хань Жуйлинь тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли, и повернул голову — Цинь Цзинъюань уже спал, прислонившись спиной к стволу дерева.
Полусухие черные пряди падали на лоб, а длинные ресницы отбрасывали на веки полукруглые тени, похожие на молодые месяцы. Чуть приоткрытые красивые губы мягко вырисовывались под аккуратным носом, и легкое, едва заметное дыхание касалось лица Хань Жуйлиня.
Незаметно для самого себя он уже давным-давно сидел на корточках рядом с мужчиной, не сводя с него пристального взгляда.
http://bllate.org/book/41630/5316098
Сказали спасибо 0 читателей