Готовый перевод The Businessman / Старина Белый: Решала из мира боевых искусств: Глава 7

Шестая глава: Нефритовая подвеска Гибискус из тысячи изумрудов Белых гор (часть 6)

На свете найдется немного людей, способных распознать маскировку Лао Бая, и Янь Шифэй — один из них. За исключением самого начала их знакомства, в дальнейшем у Янь Шифэя словно открылся глаз истины, будто он побывал в печи для алхимии Тай-шань Лао-цзюня: как бы Лао Бай ни маскировался, не проходило и мгновения, как тот безошибочно разоблачал его.

Поначалу Лао Бай сильно терзался и никак не мог взять в толк почему. Позже Янь Шифэй сказал ему одну фразу: человека судят не по лицу, а по глазам, и узнают его не глазами, а сердцем. Только тогда Лао Бай прозрел. Глаза были слабейшим местом в маскировке Лао Бая, и он сам прекрасно это знал. Хотя он годами оттачивал свое мастерство, хотя его голос мог свободно меняться, становясь то певучим, то хриплым, то звонким, эти глаза неизменно самую малость отличались от всего остального.

Увидев, что Лао Бай превратился в молчуна и принялся послушно пить чай, Янь Шифэй немного успокоился. Он подсчитывал про себя, что при удобном случае непременно задаст тому хорошую трепку: надо же было решить, что этот смертоносный снежный волк — безобидный белый кролик! Он хлопал ресницами и разглядывал его с головы до ног так усердно, что у того чуть ли не цветы в глазах распускались. Если бы Вэнь Цянь не был полностью поглощен совсем другими мыслями, при таком разглядывании со стороны Лао Бая привлечь волка было лишь вопросом времени.

Лао Бай, разумеется, не мог слышать мыслей Янь Шифэя, но, случайно бросив взгляд на уголки рта этого парня и заметив там едва заметное шевеление и звук скрежещущих зубов, сразу понял, что тот наверняка снова мысленно ругает его. Он чувствовал себя жутко обиженным. За столько лет ведения дел и общения с людьми из Цзянху он повидал не меньше сотен, а то и тысяч людей; хотя убийц ему доводилось встречать не так много, по слухам он уже примерно представлял себе их облик. Кто-то вроде Вэнь Цяня действительно полностью выходил за рамки ожиданий. Дело было даже не во внешности, а в том впечатлении, что он производил: мягкий, как тающий весенний снег в горах, окутанный прохладной отрешенностью, но при этом источающий легкое, пьянящее тепло — ни близко, ни далеко, ни чужой, ни родной, ровно настолько, насколько нужно. Если бы в руках у него был не острый меч, а свиток книг, Лао Бай безоговорочно поверил бы, что перед ним молодой господин из ученой семьи, причем такой, от которого все служанки вокруг теряют голову и восхищенно вздыхают.

Большой зал внезапно погрузился в тишину: оказалось, что вышли оба молодых господина семьи Бо.

Прежде Лао Бай вел дела со Старым главой поместья Бо, и хотя в ту пору его сыновья только-только достигли совершеннолетия, он до сих пор помнил их лица. Забавно было то, что чертами лица оба брата по большей нашли в матерей, не унаследовав от Старого главы поместья Бо ровным счетом ничего. Старший молодой господин, Бо Цзинь, был сыном законной жены; его матушка Цюй Цзинь в прошлом была известной воительницей в Цзянху, но, увы, оказалась несчастлива в любви и прожила короткую жизнь — родив Бо Цзиня, она начала чахнуть и на следующий год скончалась. И все же в мужественных чертах лица Бо Цзиня по-прежнему угадывалось былое благородство той госпожи. Второй молодой господин, Бо Сюань, был чуть выше Бо Цзиня, но выглядел несколько женоподобно — не то чтобы некрасиво, скорее слишком красиво, а его миндалевидные глаза словно умели вытягивать из человека душу. И всё же, сколь прекрасен он ни был, на мужском лице это неизменно вызывало какую-то невыразимую дисгармонию. Его матушка Мужун Сюань изначально была знаменитой цзяннаньской куртизанкой, ради которой многие знатные вельможи и герои Цзянху готовы были отдать тысячи золотых лишь за то, чтобы услышать ее игру на цине. Старый глава поместья Бо взял ее в жены не прошло и двух лет с момента их знакомства, на следующий год родился Бо Сюань, а еще через год Мужун Сюань ушла в монахини и отправилась в обитель Хуэйюнь на юго-западе. Что именно произошло между ними, посторонним было неведомо; было известно лишь одно: за эти десять с лишним лет в семье Бо больше так и не появилось ни одной женщины.

— Все собравшиеся здесь единомышленники и друзья преодолели тысячи ли, чтобы проводить в последний путь моего отца, и от лица всего Поместья Цуйбо я выражаю вам свою безмерную благодарность. Думаю, душа моего отца на небесах, узнав, что столько братьев из Цзянху пришли почтить его память, непременно улыбнется с девятого источника, — произнес Бо Цзинь, взял у слуги доверху наполненную чашу вина и, слегка качнув запястьем, выплеснул вино на землю. — Отец, твой сын провожает тебя в последний путь.

Присутствовшие в зале люди тоже дружно выплеснули на землю вино из своих чаш, воздавая должное усопшему.

Тем временем Лао Бай перевел взгляд на второго молодого господина, Бо Сюаня. Двадцатилетний парень ничуть не изменился с тех пор, как они виделись в прошлые годы; даже легкое легкомыслие между бровей и неизменная беспечность во всем облике остались прежними. Он небрежно опустился на колени сбоку от погребального алтаря и время от времени лениво зевал.

Проводить в последний путь собственного отца — и относиться к этому столь равнодушно? Лао Бай слегка прищурился, чувствуя смутное раздражение. Стоило вспомнить, что его нефритовую подвеску придется вручить именно такому типу, как на душе становилось неспокойно.

Впрочем, Лао Бай быстро успокоил себя: раз Старый глава поместья Бо из последних сил старался передать нефрит именно младшему сыну, значит, на то были свои причины. Возможно, в этом скрывалось нечто такое, чего ему, постороннему человеку, было не разглядеть.

После первой чаши вина началось угощение. Вскоре Бо Цзинь тоже опустился на колени и вместе с Бо Сюанем принялся сжигать жертвенную бумагу для отца. Мастер Ци Цзин чинно восседал в углу погребального алтаря, и монахи под его руководством затянули сутру перерождения; звуки деревянных рыбок стучали так монотонно, что настроение у всех падало ниже некуда.

Герои Цзянху, сидевшие в зале, похоже, тоже потеряли всякий аппетит: они неподвижно застыли на местах, и ни у кого больше не поднималась рука дотронуться до палочек для еды.

Вскоре после начала чтения сутр счетовод внесли огромную стопку конвертов с соболезнованиями, собранных при регистрации гостей. Устроившись в углу погребального алтаря на почтительном расстоянии от Мастера Ци Цзина, счетовод начал один за другим вскрывать письма и зачитывать слова скорби.

Все те, кто приходил выразить соболезнования, так или иначе были связаны узами дружбы с Поместьем Цуйбо, и в каждой строке сквозило глубокое уважение и тоска по ушедшему Старому главе поместья Бо.

«...Много лет назад мне довелось беседовать со Старым главой поместья Бо, наша беседа текла столь отрадно, что мы тотчас назвались сводными братьями, а после я еще не раз получал помощь от старшего брата...»

«...Все в мире говорят, что истинный долг праведности — не ставить во главу угла личную выгоду, не руководствоваться личными чувствами, не...»

«...Брат Бо скончался, и Цзянху содрогнулась от скорби; внезапно поднялся ветер, хлынул ливневый дождь, из глубины души поднялась тоска, прервав холодный сон, и больше уже нельзя...»

Вэнь Цянь опустил глаза и тихо вздохнул, смирившись с неизбежным: сделка определенно сорвана. Судя по текущему положению дел, оставалось лишь два варианта: либо Лао Бай уже прибыл сюда и успешно затерялся среди гостей, либо Лао Бай вообще не явился. Что же до нефритовой подвески, то ее могли передать с кем-то другим или вовсе передумать отдавать. Судьба нефрита Вэнь Цяня не интересовала — его задачей было убить Лао Бай в срок до девятого дня девятой луны. А потому, верен ли первый вариант или второй, это дело для него уже прогорело.

Бо Цзинь все еще сжигал жертвенную бумагу, излучая мягкую сыновнюю почтительность — полная противоположность тому жесткому и решительному человеку, с которым он обсуждал дела. Вэнь Цянь отправил в рот кусочек курицы с необычным вкусом: в ней смешались кислый, сладкий, горький, соленый, острый и пряный вкусы — прямо как на вкус самого Цзянху.

Слова соболезнования у большинства людей были длинными и запутанными, и Лао Бай порядком утомился их слушать. Обернувшись, он заметил, что Вэнь Цянь увлеченно уплетает еду. Лао Бай подумал, что этот человек ко всему относится с поразительным равнодушием, в нем чувствовалась этакая отрешенность от мирских желаний. Взять хотя бы нынешний момент: он явно еще даже не напал на след своей цели, а ест с таким наслаждением. Это была не та обреченность, что рождается от отчаяния, а скорее беззаботное спокойствие.

У Лао Бая неожиданно разыгрался аппетит. Причуд у него было немного, но вид уплетающих еду людей перед его носом, пока он сам сидит сложа руки, всегда действовал безотказно. Волк ловит лису, но голодный волк вовсе не спешит, а лиса, у которой заранее подготовлены все пути отступления, и подавно не торопится. Пожав плечами, Лао Бай тоже принялся за еду.

Изредка их палочки для еды сталкивались, но оба гостя лишь вежливо переглядывались с улыбкой и уступали друг другу дорогу.

Вскоре трапезничающих стало уже трое. Янь Шифэй скрипел зубами от злости, но не мог выругать этого наглец, готового продать душу за еду, а потому просто перенес всю свою ярость на угощение, представляя себе в мыслях куриные лапки в тарелке как руки и ноги Лао Бая.

«...Я пронесу это через всю жизнь, помня наставления старца Наньшань Гуйчжэня...» Энергичности и бодрости сорокалетнего счетовода оставалось только позавидовать: половина писем осталась позади, а его голос по-прежнему звучал звонко, мощно и гулко. «Следующее письмо: поместье Цуйбо передается второму сыну Бо Сюаню... О?»

Счетовод внезапно умолк. Лао Бай застыл с палочками на весу, но отчетливо заметил, как Вэнь Цянь крепче сжал рукоять меча.

В большом зале поднялся шум: многие гости, уже давно витавшие где-то в облаках, принялись наперебой спрашивать, что случилось, а получив ответ, устремили испуганные взгляды прямиком на погребальный алтарь. Мгновение спустя в Поминальном зале воцарилась мертвая тишина.

Лицо Бо Цзиня выглядело отвратительно. По сравнению с ним Бо Сюань казался куда более невозмутимым. Он отряхнул испачканные пеплом от бумаги руки и со странным выражением лица посмотрел на счетовода:

— Почему вы не читаете дальше?

Счетовод только теперь пришел в себя. Он прослужил Старому главе поместья много лет и прекрасно знал, что это почерк самого хозяина. К тому же старый счетовод не испытывал особой симпатии ни к одному из молодых господ, но если уж приходилось выбирать кого-то одного в качестве следующего главы поместья, он, конечно же, предпочел бы исполнить волю старого господина.

— Поместье Цуйбо передается второму сыну Бо Сюаню, а в качестве залога послужит нефритовая подвеска Гибискус из тысячи изумрудов Белых гор. Бо Ханьсун, двадцать девятое число седьмого месяца.

Как только счетовод договори одно слово, по залу пронесся гул. Одно дело — слычать слухи заранее, и совсем другое — воочию столкнуться с переменами, тем более что эта новость грянула столь внезапно, практически без каких-либо предзнаменований.

Кто-то внизу громко выкрикнул:

— А где же нефритовая подвеска?!

Счетовод лишь теперь заметил, что в конверте лежит второй лист бумаги, и поспешно вытащил его. Размашистый почерк явно не принадлежал старому господину; долго всматриваясь в каракули, он запинаясь прочел:

— Подвеска, нефритовая подвеска находится... у счетовода?!

Старый счетовод остолбенел и машинально принялся судорожно шарить по собственным карманам и складкам одежды.

В ту же секунду счетовод нащупал за поясом какую-то вещицу и вытащил ее наружу. Поскольку старый счетовод сначала ухватился за шнур подвески, нефрит выскочил наружу в перевернутом виде. Несмотря на это, нежно-розовое сияние мгновенно озарило весь погребальный алтарь, и в глазах присутствующих оно казалось ярче, чем горевшие по всему залу десятки свечей.

http://bllate.org/book/41585/5308361

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь