Стоял самый конец третьего месяца, поздняя весна. Холод ещё покалывал кожу, но всё в мире уже пробуждалось: нежная зелень пробивалась на ветках, мягкий ветер трепал ивовый пух. По обе стороны вымытой до блеска дороги из зелёного камня в каждой лавке развесили новые цветные ленты и шёлковые цветы — густо-жёлтые и нежно-розовые, они преобразили всё, куда ни падал взгляд.
Беседка Хуатин на улице Сысян славилась среди столичных литераторов как самое знаменитое место.
Бесчисленные учености мужи, прибывавшие в столицу — будь у них стремление к императорским экзаменам или желание затеряться среди гор и вод, — непременно стремились попасть на беседу в Хуатине. Это было первейшее собрание истинных мудрецов среди интеллигенции. Участники кто изливал мысли на бумаге, кто искусно владел кистью, создавая картины, смеясь и беседуя с единомышленниками со всех концов света, обсуждая древнее и современное мастерство. В пору их наибольшей славы бывший император даже инкогнито посетил это место, в восхищении бил в ладоши и лично пообещал тогдашнему победителю любое желание.
Однако тот триумфатор взял лишь один цветок из сада, заколол его в волосы и легко удалился, превратившись в красивую легенду, о которой люди с восторгом вспоминали по сей день. Даже прежний император был покорен его изяществом — проводив взглядом ускользающую фигуру, он почувствовал себя так, будто потерял что-то драстигоценное.
С тех пор беседка Хуатин прогремела на весь свет, став священным местом для всех учёных мужей. Здесь не смели вести себя дерзко ни высокопомощные чиновники, ни даже императорская родня.
В этот день вновь проходило мартовское собрание в бесежке Хуатин. Учёные мужья то играли в цуху и стреляли из лука, то пускали чашечки с вином по извилистым ручьям, наслаждаясь свободой и изысканностью. Вдруг издалека донёсся резкий голос, неприятный, словно ножницы, разрезающие шёлк, — он мгновенно испортил всё настроение.
Музыка струнных и духовых инструментов оборвалась.
Учёные, сидевшие у воды в беседке и игравшие на флейтах и цитрах, замерли. Спустя мгновение они вновь услышали звуки извне, на этот раз гораздо отчётливее: это был громкий удар хлыста о воздух. Когда раздался этот звук, все остальные шумы стихли, и неясный, лишённый чётких половых признаков голос провозгласил:
— Наследный принц... прибыл...
Учёные переглянулись. Мгновение спустя едва ли не половина из них тут же поднялась и, сложив руки в приветствии окружающим, произнесла:
— Прибыл наследный принц, нам тоже пора уходить.
Но слова ещё не затихли, как кто-то напомнил:
— Ван Чжуан прибыл раньше наследного принца, уходить сейчас не совсем удобно.
Две трети поднявшихся вновь сели обратно. Оставшаяся треть всё же решила уйти, однако, сделав всего пару шагов, лицом к лицу столкнулась с приближенными слугами вана Чжуана. Все эти слуги были выставлены самим ваном Чжуаном, как только тот услышал о приближении процессии наследного принца. Они направляли уходящих учёных в обход улицы, по которой шёл наследный принц, чтобы те могли покинуть место через боковые проходы.
Этот жест был несомненно заботливым, и из-за него добрая часть собиравшихся уходить в итоге осталась.
На улице Сысян, всего в нескольких шагах от беседки Хуатин, отчётливо раздался хлыст, возвещающий о прибытии процессии наследного принца. Следом за стражниками в аккуратных доспехах, выбежавшими из конца улицы, толпа зевак хлынула в придорожные лавки, словно прилив волны, а затем осторожно выглянула из окон и дверей. Вскоре посёлок наполнился грохотом огромных колес, катящихся по каменным плитам: медленно приближалась роскошная карета с крышей в виде драгоценного навершия, четырьмя стенками, украшенными сквозным узором со ста птицами, преклоняющимися перед фениксом, и отделанная золотой фольгой, нефритовыми пластинами и ярко-жёлтыми кистями.
Впереди её тянули четыре белоснежные лошади без единого изъяна, восемь колес катились строго в ряд, а по бокам шестнадцать силачей несли службу. За прокладывающей путь стражей следовали евнухи с золотой императорской утварью, они шли рядом с медленно движущейся каретой и, протягивая гласные, выкрикивали:
— Улица перекрыта, шествует процессия наследного принца!
Карета неспешно проследовала по длинной улице.
Люди по обе стороны затаили дыхание: ветер колыхал стяги, шёлковые занавески на окошке золотой колесницы приподнимались, и внутри смутно угадывалась сидящая с прямой спиной фигура в короне.
Карета миновала улицу. Когда задняя часть повозки уже скрывалась за поворотом, голос евнуха раздался вновь:
— Запрет снят, процессия наследного принца удаляется!
После того как силуэт огромной кареты растаял в глазах толпы, воцарилось несколько мгновений тяжёлой тишины. Лишь после этого по всей улице пронёсся единый гул — сдерживаемые до этого голоса сотен и тысяч людей прорвали невидимые оковы и взмыли ввысь.
Простой люд, укрывшийся в лавках, оживленно и с горящими глазами принялся обсуждать увиденное, и разговоры эти вертелись вокруг только что проехавшей кареты и того, кто сидел внутри:
— Ты видел только что? Что творилось в этой карете, тьфу-тьфу-тьфу...
— Что увидел? Что ты увидел?
— Хе-хе, этот смазливый молодой слуга был в карете, да и не один. Как думаешь, что я разглядел?
— Ох...
— Выходит, слухи о том, что наследный принц неустанно и каждую ночь проводит время с семью юношами, — чистая правда!
— Об этом трезвонили ещё несколько лет назад, неужто сомневался?..
Проехавшая по улице карета тем временем уже подъехала к Хуатину.
Четыре породистые лошади, словно обладавшие человеческим разумом, одновременно остановились, как только ввезли повозку в ворота беседки Хуатин.
Громкий голос сопровождающего евнуха раздался вновь:
— Шествие наследного принца прибыло!
Слова едва затихли, как следовавший за кортежем маленький евнух подбежал к дышлу кареты, свернулся калачиком, припал к земле и вовсю закричал:
— Прошу принца выйти из кареты!
Дверца золотой колесницы отворилась изнутри.
Сначала в поле зрения показалось парадный наряд с вышитыми четырёхпалыми золотыми драконами и стройная рука. Затем появился сам наследный принц, склонивший голову. На миг палящее солнце вспыхнуло с новой силой, и людям показалось, что лицо наследного принца окутано золотым сиянием — на него буквально невозможно было смотреть!
Чёрные сапоги опустились на спину евнуха, коснувшись её так легко, будто ступали по пыли, и наследный принц, сойдя по ступени, оказался на земле.
Ван Чжуан, заранее узнавший о прибытии, уже ждал у входа. Сначала он поприветствовал наследного принца по государственному этикету, после чего наследный принц ответил поклоном своему дяде уже в рамках семейного родства.
Ван Чжуан, разменявший пятый десяток и носивший красивую бороду, с улыбкой хотел поддержать племянника, но не успел он сделать и шага, как наследный принц уже сам выпрямился.
Эту мелкую деталь заметили лишь единицы вокруг. Ван Чжуан сделал вид, что ничего не произошло, и, взяв наследного принца под руку, они вместе направились вглубь сада, по пути приговаривая:
— Раз Цзяньшэнь тоже пожаловал, пойдём вместе взглянем на учёных мужей.
Нынешняя династия носила фамилию Сяо, а полное имя наследного принца было Сяо Цзяньшэнь.
Услышав слова императорского дяди, Сяо Цзяньшэнь слегка кивнул и бросил одно слово:
— Можно.
Дядя и племянник приблизились вместе, и теперь все смогли разглядеть лицо наследного принца: широкий лоб, глубоко посаженные глаза, прямой нос и тонкие губы. Он стоял во весь рост, прямой как сосна и чистый как нефрит, подпоясанный нефритовяным кушаком в красном парадном халате. Куда бы ни падал взгляд наследного принца, четырёхпалые драконы на его груди и тыльной стороне рук казались готовыми броситься в атаку, отчего окружающие не смели даже взглянуть на него лишний раз. Опустив в испуге головы, они запоминали лишь его величественную фигуру и взгляд, излучавший пронизывающий холод.
Все вместе они вошли в Хуатин. Атмосфера в саду, ещё недавно полная песен и вина, слегка опустела. Присутствовавшие перевели взгляды на Сяо Цзяньшэня и вана Чжуана. Однако, увидев Сяо Цзяньшэня, они среагировали примерно так же, как подчиненные вана Чжуана снаружи: по тем или иным причинам никто не смел глазеть долго, и все быстро перевели внимание и взгляды на вана Чжуана.
Но бесчисленные факты доказывали: пока в кругу присутствует наследный принц, внимание толпы никогда не переключится на кого-то второго.
Войдя вместе с ваном Чжуаном, Сяо Цзяньшэнь без лишней скромности занял единственное главное место. Затем он произнёс, обращаясь к вану Чжуану:
— Императорский дядя, присаживайтесь.
Даже будучи родным дядей Сяо Цзяньшэня, ван Чжуан был вынужден с улыбкой отступить на несколько шагов и послушно занять место ниже по рангу.
Атмосфера в беседке Хуатин стала ещё тише, взгляды собравшихся блуждали вокруг, не смея напрямую пересекаться с наследным принцем.
В этом не было ничего удивительного: по мере того как Сяо Цзяньшэнь взрослел, не говоря уже о простых людях и ученых, даже сам ван Чжуан без крайней необходимости не любил сидеть с этим племянником рядом или встречаться с ним.
Пожалуй, на свете и впрямь существовали люди, которые, какими бы они ни были втайне, по крайней мере внешне казались наделенными небесным величием и неописуемой остротой.
Сидевший на главном месте Сяо Цзяньшэнь неспешно обвёл взглядом лица присутствующих. Выдержав паузу в несколько ударов сердца, он негромко произнёс:
— Кто сегодня победил в состязании?
С этими словами один из людей вышел из толпы.
Бросив взгляд, Сяо Цзяньшэнь невольно слегка замер и мысленно воздал хвалу!
Вышедший из толпы молодой учёный лет двадцати обладал белым лицом, красными губами, тонкими бровями и длинными глазами. Одетый в небесно-голубые одежды, он стоял на ветру, источая необыкновенное изящество.
Победитель состязания подошёл к Сяо Цзяньшэню и почтительно произнёс:
— Ученик Сун Шэнфэй приветствует Ваше Высочество наследного принца.
С этими словами он обеими руками протянул вперёд только что написанное им эссе, которое все единогласно признали лучшим.
По заведённому порядку это должен был сделать стоявший рядом евнух, но Сяо Цзяньшэнь без всякого отвращения сам взял свиток прямо из рук юноши. Их пальцы соприкоснулись, и Сун Шэнфэй, словно ошпаренный, мгновенно отдёрнул руку. Его белое лицо густо покраснело, а стоявший рядом ван Чжуан не удержался от лёгкого кашля.
Сяо Цзяньшэнь уже опустил взгляд на трактат в руке: вступление в сочинении сразу било в цель — изысканное, но бьющее наотмашь, поистине превосходная работа. Крайне довольный увиденным, он сказал Сун Шэнфэю:
— Твой труд изобильно радует Одиночку. Не желаешь ли явиться в резиденцию Одиночки, дабы провести ночную беседу при свечах и...
Ван Чжуан снова кашлянул.
Речь Сяо Цзяньшэня оборвалась, он повернулся к вану Чжуану:
— Императорскому дяде нездоровится?
Ван Чжуан не мог при большом стечении народа высказываться насчёт пагубных привычек племянника, поэтому, дважды вовремя прервав его кашлем, неопределённо бросил:
— Ничего страшного, ничего страшного, Цзяньшэню не о чем беспокоиться.
На этом их диалог завершился. Сяо Цзяньшэнь перевёл взгляд обратно на Сун Шэнфэя и увидел, что изящный ученый отступил ещё на шаг, почтительно сложил руки и произнёс:
— Недостоин высочайшей милости наследного принца. Дома у ученика есть любимая жена и малые дети, которые с трепетом ждут моего возвращения. Принц... Принц... Наследный принц столь прекрасен и величав, что ученик вовсе не смеет, не смеет оскорблять лик августейшей особы...
Ван Чжуан и остальные присутствующие учёные вздохнули с облегчением: вот он, образец для подражания среди нашего брата-учёного! Разумен, понимает суть вещей, предан и стоек духом!
Сяо Цзяньшэнь: «...»
Глядя на покрасневшее, подобно утренней заре, лицо стоявшего перед ним человека и его едва дрожащие колени, он совершенно не понимал, как на это реагировать.
Мгновение спустя он медленно произнёс:
— Одиночка вовсе не запрещал тебе видеться с женой и детьми...
Это звучало почти как прямая угроза!
Все присутствующие прониклись жалостью к Сун Шэнфэю, столкнувшемуся лицом к лицу с наследным принцем.
Сам Сун Шэнфэй, стоявший перед Сяо Цзяньшэнем, действительно испытывал невообразимое давление. Его лицо то заливалось алой краской, то становилось мертвенно-бледным, выражение сменялось с невероятной скоростью, отражая крайнюю сложность чувств.
В тот момент, когда кто-то из праведных людей уже собирался выступить вперёд, из толпы донеслись лёгкий смешок и протяжная песня.
Сяо Цзяньшэнь повернул голову на звук и увидел, что из-за деревьев, выделяясь на фоне толпы и отражаясь в водной глади, вышел учёный в бирюзовых одеждах.
Все увидели, как среди зыбкой глади озера и свежих ивовых ветвей его одежды развевались на ветру, а сам он ступал легко и мерно, приближаясь плавно, словно небожитель, ступающий по волнам. Он протяжно пропел с улыбкой:
— Травушка зеленеет, ива желтеет, персики буйствуют, сливы благоухают. Восточный ветер не уносит печаль, а весенние дни лишь множат тоску... В мире нет забот, глупцы сами тревожат себя. Ученик Сюэ Маоцин приветствует наследного принца.
Когда этот человек подошел ближе, и окружающие, и Сяо Цзяньшэнь смогли отчетливо разглядеть его черты.
Юноша оказался необыкновенно молод: брови — словно срезанные листья ивы, глаза — раскосые фениксовы очи, губы — капля алого лака, а нос — нефритовый подвесной мостик из сказочных чертогов. Он выглядел точь-в-точь как сошедший с небес бог литературы, реющий в облаках отшельник с живописных свитков.
Уголки его губ тронула улыбка, и он обратился к победителю состязания:
— Разве наследный принц уже не разрешил брату Суну вернуться к жене и детям? Величие наследного принца неизмеримо, и хотя ты, брат, преклоняешься перед высочайшей особой, всё же стоило бы проявить уважение к тем, кто ждёт своей очереди.
Сун Шэнфэй на секунду замер, но тут же всё понял. Словно мгновенно приняв решение, он прикрыл лицо рукавом и произпанес:
— Благодарю наследного принца за великую милость.
С этими словами он поспешно ретировался.
Остальные тоже испустили вздох облегчения, чувствуя, что несколько фраз новоприбывшего невероятно ловко вызволили Сун Шэнфэя из беды. Однако вскоре их взгляды, полные еще большей тревоги, устремились на неожиданно вышедшего Сюэ Маоцина.
А тот тем временем уже спокойно заявлял, что на нынешнем пиру в Хуатине, благодаря благосклонности всех присутствующих, он по счастливой случайности занял третье место и желает представить наследному принцу свое эссе.
В последние годы мало кто умел держаться перед ним с такой непринужденной естественностью и изяществом осанки. Особенно фраза в мире нет забот, глупцы сами тревожат себя словно озвучила его собственные сокровенные мысли.
С первого же взгляда на Сюэ Маоцина Сяо Цзяньшэнь почувствовал радость в сердце, но, помня о происшествии с предыдущим победителем, на сей раз велел приближенному евнуху передать свиток за себя.
Слуга, прислуживавший подле Сяо Цзяньшэня, поспешно и почтительно перенёс свиток к глазам наследного принца.
Взгляд Сяо Цзяньшэня упал на эссе.
Оно поражало диковинным описанием пейзажей, в которых причудливое переплеталось с бурной страстью. Чувства сливались с природой до мельчайших деталей, источая неповторимый, свободный от мирской суеты дух — поистине непревзойдённое творение. К тому же автор находился в самом расцвете сил... Всё было идеально, именно такой талант Сяо Цзяньшэнь и надеялся заполучить в эту поездку.
Исполнившись еще большей радости, Сяо Цзяньшэнь отложил свиток и прямо заявил окружающим:
— Одиночка считает его достойным первого места.
Глядя на Сюэ Маоцина, прекрасного лицом подобно девушке и неземного словно небожитель, присутствующие хоть и испытывали бурю чувств внутри, но состязаться с наследным принцем не смели.
Ван Чжуан после короткого раздумья также счёл неуместным спорить и, кивнув, произнёс:
— ...Пусть будет по воле наследного принца.
Сяо Цзяньшэнь внимательно разглядывал стоявшего перед ним победителя, и с каждым новым взглядом его сердце наполнялось всё большим удовлетворением. Едва он слегка улыбнулся, собираясь заговорить, как из-за пределов сада внезапно донеслись звуки скрещенного оружия и чей-то громкий крик:
— Убийцы! Убийцы! Защитите наследного принца! Защитите наследного принца!
Охранявшие принца стражники и евнухи мгновенно засуетились, силясь заслонить наследного принца собственными телами — так, словно в следующее мгновение откуда-то должна была полететь смертоносная стрела, нацеленная прямо в сердце Сяо Цзяньшэню!
В этой толкотне Сюэ Маоцин, стоявший прямо перед принцем, не удержался на ногах и тоже оказался втянут защитниками внутрь живого кольца. Сделав пару шагов и не успев выровнять равновесие, он тут же был подхвачен под руку Сяо Цзяньшэнем, поднявшимся со своего места.
Сяо Цзяньшэнь протянул руку из благородных побуждений, желая помочь дорогому мужу, но стоило его руке обвиться вокруг тонкой талии, как он тут же почувствовал неладное.
Конечно, дело было вовсе не в том, что талия незнакомца оказалась необычайно гибкой и тонкой, и даже не в белизне, просвечивающей сквозь воротник подобно тёплому барашему нефриту и слепящей глаза. Главное заключалось в том, что в первое же мгновение касания Сяо Цзяньшэнь ощутил мощную внутреннюю силу, циркулирующую под этими мышцами!
Сяо Цзяньшэнь замер. На всякий случай сменив поддержку на лёгкое поглаживание, он стремительно провёл обеими руками по спине, талии и запястью собеседника.
Сюэ Маоцин, подхваченный Сяо Цзяньшэнем, ощутил, как от мест соприкосновения его рук по телу разлилась сладостная томность. Чёрт бы с ним, с запястьем, но та слабость и сладостная ломота, что волной прокатилась от позвоночника до поясницы, лишили его тело почти девяти десятых сил. Сначала в его сердце вспыхнула ярость, сменившаяся затем усмешкой, и он мрачно подумал: пустых слухов не бывает, столичный наследный принц и впрямь старый мастер по части цветов и голодный демон женской красоты!
Мгновение спустя шум снаружи утих. Сяо Цзяньшэнь отпустил руки, позволяя Сюэ Маоцину встать ровно, и лишь бросил на него беглый взгляд, от которого стоявший рядом с ним человек сам собой отступил на шаг назад.
На лице принца не дрогнул ни один мускул. Услышав доклад вошедшего силача о том, что убийцы полностью схвачены, он лишь равнодушно кивнул.
Когда силач удалился, а придворная стража вновь чинно заняла свои места по порядку, его взгляд снова упал на Сюэ Маоцина, и сердце пронзило глубокое сожаление:
Как человек с таким запасом внутренней силы мог потерять равновесие от простой толкотни?
Очередной лазутчик, подосланный кем-то со стороны.
Сколь прекрасен ты лицом, столь же пагубна твоя стезя...
Пока Сяо Цзяньшэнь предавался раздумьям, ван Чжуан, сохранивший во время суматохи полную невозмутимость, уже беседовал с Сюэ Маоцином. Обменявшись с ним парой фраз и заметив, что из предложенных на подносе императорских даров тот выбрал книги с комментариями великих конфуцианских мудрецов, ван Чжуан с улыбкой кивнул, а затем обратился к наследному принцу:
— Цзяньшэнь...
Сяо Цзяньшэнь поднял глаза на вана Чжуана.
Тот произнёс:
— Пора вручить подарок господину Сюэ.
Сяо Цзяньшэнь мысленно всё понял.
В память о давней поэтической легенде, девять из десяти победителей состязания выбирали свежий сезонный цветок, поэтому беседу в Хуатине издавна звали также праздником цветочных заколок.
Как раз на стоящем перед ним подносе лежала только что сорванная ветка персика.
Сяо Цзяньшэнь отложил лежавшее в руке эссе, взял цветок с подноса и аккуратно заколол его за ухо собеседника.
Персиковые цветы пылали алым, оттеняя румянец на щеках красавца.
http://bllate.org/book/41554/5303701
Сказали спасибо 0 читателей