Седьмая глава. Мир Людей — Часть 6
На пике Чанъи редко шли дожди, но этой ночью заморосил дождь.
Он стучал капля-за каплей, словно жемчуг и яшма, сыплющиеся на нефритовое блюдо, поднимая невообразимый шум. Ночной ветер свистел, срывая охапки пожухлых листьев и заставляя их шуметь в безумном танце. Если вслушаться с закрытыми глазами, этот звук до боли напоминал плач и стоны обитателей подземного мира.
Нань Ци больше всего на свете боялся таких дождливых ночей. По привычке он сжался в комочек в самом дальнем углу, свернувшись в маленький шар, и продрогший и трясущийся собирался провести так всю ночь.
В глубине пещеры горел костёр, давая хоть какое-то тепло. Его языки пламени колыхались, погружая всё то в полусвет, то в полум。
Нань Ци спал крайне беспокойно. Рана на икре тупо ныла, в голове стоял такой туман, словно из всего его тела выпили кровь, оставив лишь безграничную слабость. При этом рука его что-то судорожно сжимала, превратившись в кулак. Дыхание было тяжёлым, и лишь после бесчисленных попыток его глаза наконец медленно приоткрылись.
Сквозь трепещущие ресницы пробился слабый лучик света. И первое, что предстало его взору — прекрасное, чёткое лицо, которое ещё мгновение назад казалось размытым, а теперь проступало в дрожащих отсветах огня.
Незнакомое, но ослепительно сияющее, оно было прекрасным, как небожитель с небес.
Нань Ци слегка шевельнул пересохшими губами и только тогда сообразил, что находится на руках у этого человека, а его собственные пальцы мёртвой хваткой вцепились в чужой рукав. Он сжимал ткань так сильно, что ногти впились в ладони, но он даже не замечал этого.
Вся его поза выдавала страх — будто он опасался, что этот человек внезапно уйдёт и бросит его на произвол судьбы.
— Проснулся? — заговорил тот, кто держал его. Голос его звучал низко, и даже самые простые два слова в его устах звучали невероятно красиво.
Словно голос речного вьюна. Но в то же время от этого голоса веяло чудовищной усталостью и хрипотой.
Нань Ци разжал пальцы и с робкой отчуждённостью посмотрел на него.
А тот неторопливо произнёс:
— Яд в твоём теле выведен, но твоя культивация слаба, а тело ещё не окрепшее, тебе необходим хороший отдых.
Нань Ци охрипшим горлом тихо спросил:
— Вьюн?
Цан Цзюэ ничего не ответил. Лицо его было бледным, хотя в темноте это бросалось в глаза не так сильно. Он слегка прикрыл глаза, словно заснув.
Ли лишённое крови лицо запечатлелось в глазах Нань Ци тенью в ночной темноте.
— Вьюн, это ты меня спас?
Цан Цзюэ не отзывался, его дыхание было ровным.
— Ты устал? С тобой всё хорошо? — снова спросил Нань Ци и долго-долго ждал ответа, словно зачарованный.
Собеседник не отвечал — должно быть, уснул.
Нань Ци смутился, не зная, как поступить. Он только что побывал на пороге гибели, чудом избежав смерти, и сейчас по-прежнему смертельно хотел спать, а потому послушно закрыл глаза и снова заснул на руках у Цан Цзюэ.
Раньше Нань Ци всегда спал, свернувшись на тонких листьях. Сегодня же на руках у Цан Цзюэ было необыкновенно тепло.
Он с довольным видом поткнулся носом о чужую грудь и сам не заметил, как крепко обнял спасителя.
И хотя они впервые виделись в человеческом облике, почему-то казалось, что они встретились вновь после долгой разлуки.
Конечно, Нань Ци наверняка не знал, что Цан Цзюэ держал его во сне совсем по другой причине: когда накануне Цан Цзюэ изгонял из него яд, Нань Ци от боли мучился, словно беспомощный ребёнок, заливаясь слезами и бессознательно прижимаясь к груди Цан Цзюэ, со слезами на глазах моля не бросать его. Этот плач, слабый и надрывный, напоминал упавший в воду сухой лист — перед ним не устоял бы даже закалённый в боях Цан Цзюэ.
Нань Ци плакал до тошноты, словно возвращаясь в раннее детство, когда точно так же молил своего отца.
Но Нань Ци уже не помнил этого.
То давнее прошлое было окутано туманом.
Из-за травмы головы в детстве Нань Ци так и не смог вспомнить всю свою жизнь по кусочкам.
Впрочем, так даже лучше: порой забыть былое и не вспоминать о нём — великое благо.
И всё же этот эпизод Нань Ци смутно помнил.
В ту ночь, когда он плакал так, что почти задыхался, Цан Цзюэ обнимал его и неуклюже, словно успокаивая ребёнка, говорил ему:
— Я не уйду, не плачь.
— Правда не уйдёшь? — всхлипывал Нань Ци, едва разлепляя глаза. Он выплакал столько слёз, что намочил весь отворот одежды Цан Цзюэ.
— Мм, — тихо отвечал Цан Цзюэ. — Не уйду.
Порою Нань Ци много раз открывал глаза, чтобы проверить, здесь ли ещё тот. Но сознание его путалось, и даже распахивая веки, он видел лишь расплывчатый тёмный силуэт. Позже Цан Цзюэ устал и умолк. А Нань Ци прижался к его груди, проникшись бесконечной привязанностью.
Стоит лишь человеку хоть раз вкусить тепла посреди одиночества, как забыть его уже поистине невозможно.
Как только забрезжил первый луч утреннего света, Нань Ци проснулся.
Он чуть-чуть пошевелил рукой на груди Цан Цзюэ и нерешительно позвал:
— Вьюн?
Цан Цзюэ не проснулся, его глаза были плотно закрыты. В отличие от ночного полумрака, при дневном свете его лишённое крови лицо было отчётливо видно, а щеки казались ледяными, как у мертвеца. Нань Ци осмелился коснуться его, но тут же испуганно отдёрнул руку. А Цан Цзюэ лежал неподвижно, словно и впрямь мёртвый.
Охваченный паникой, Нань Ци выскользнул из его объятий и дрожащими пальцами поднёс руку к его носу, чтобы проверить дыхание.
Мгновение.
Слабый выдох коснулся пальцев Нань Ци — едва заметный, словно упавший весенний лепесток.
Замершее в груди сердце Нань Ци наконец рухнуло на место. Он набросил на Цан Цзюэ лежавшие рядом тонкие листья. Движение вышло слишком резким и разбудило погружённого в полумрак Цан Цзюэ.
— Вьюн? Вьюн, что с тобой? — в голосе Нань Ци сами собой зазвучали слёзные нотки.
— Ступай наломить цветочных ветвей, — голос Цан Цзюэ звучал так, будто выскребался из самой глотки — пустой и хриплый. Он слегка выдохнул, и от его бровей тут же отлетел лёгкий иней. — Живо.
Испуганный Нань Ци не смел медлить. В панике он бросился по всему склону ломать ветки, но страшась, что Цан Цзюэ умрёт, пока его нет рядом, он то бежал, то взлетал, а под конец кубарем скатился на грязь. В первый день после дождя горные тропы раскисли, и Нань Ци выпачкался в грязи с ног до головы, а рана на голени загноилась от воды, но ему было всё равно.
Несколько воробьев, которые обычно держались рядом с Нань Ци, тоже прилетели на помощь. Держа в клювиках небольшие ветки, они наперегонки полетели обратно в пещеру.
Цветущие ветви, впитавшие духовную энергию пика Чанъи, полетели на Цан Цзюэ.
Нань Ци приближался, хромая на обе ноги, и видел, как духовная сила с лепестков и побегов тонкой дымкой струится в тело Цан Цзюэ, растапливая иней на его брови. Но Цан Цзюэ лишь сильнее нахмурился, и лучше ему не становилось — цвет его лица оставался мертвенно-серым, точно из него выпили все соки. Пересохшие губы потрескались в нескольких местах, сочась тончайшими струйками крови.
Нань Ци смахнул покрасневшие уголки глаз и бросился кипятить воду.
Из-за дрожащих рук он уронил котелок и пролил воду, но к счастью, она была холодной и ещё не закипела.
Несколько воробьев переглядывались в глубине пещеры, чирикая и переговариваясь с возившимся у костра Нань Ци.
Один воробей сказал:
— Этот вьюн вчера ради твоего спасения потратил столько духовной силы, он даже кровью харкал.
Другой кивнул:
— До чего же силен яд многоножки в миазмах! Спасая тебя, он, пожалуй, отдал половину собственной жизни. Не зря мы так хорошо к нему относились и каждый день ловили для него мелкую рыбку.
Третий спросил:
— С таким видом ему уже ничем не поможешь, неужели он умрёт?
Они щебетали и спорили, пока Нань Ци не прикрикнул на них, прервав птичий галдеж всхлипыванием.
Нань Ци сердито чирикнул в ответ:
— Не болтайте глупости, Вьюн не умрёт!
— Чирик... — воробьи обиженно сбились в кучу, желая утешить Нань Ци, но не зная с чего начать.
И тогда Нань Ци заявил:
— Он спас меня, я не позволю ему вот так умереть! Даже если мне придётся отдать ему свою Внутреннюю Пилюлю, я согласен!
Услышав это, воробьи перепугались и наперебой закричали:
— Ты что, с ума сошёл?! Нельзя же из-за того, что этот вьюн красивый, расставаться с собственной жизнью!
Для любого духа или бессмертного Внутренняя Пилюля важна не меньше, чем человеческое сердце. Такой мелкий ёкай, как Нань Ци, после смерти не обратился бы в прах — ему непременно предстояло отправиться на перерождение в подземный мир. Но если бы он лишился Внутренней Пилюли, он не смог бы пройти даже девять кругов перерождения, что означало бы полное и окончательное стирание из бытия!
Они в панике галдели, пытаясь остановить Нань Ци.
Но Нань Ци твёрдо решил спасти Цан Цзюэ и больше не слушал никаких уговоров. Птицам ничего не оставалось делать, как кричать и орать: тогда отдай только половину! Больше ни в коем случае!
Нань Ци потёр глаза, сел, скрестив ноги, рядом с Цан Цзюэ, взял его ледяную руку, и его глаза снова наполнились слезами:
— Вьюн, не бойся. Ты спас меня, ты мой спаситель, я не дам тебе умереть!
Едва он договорил, как Цан Цзюэ на звук открыл глаза.
— А? — Нань Ци опешил. — Ты... ты ожил?
Нань Ци уже был готов пожертвовать собой, так почему же стоило ему произнести прощальные слова, как вьюн ожил? Он ошеломленно вытаращил глаза, и крупная слеза шлёпнулась прямо на тыльную сторону ладони Цан Цзюэ.
Впитав духовную силу весенних цветов, Цан Цзюэ кое-как вернул себе способность чувствовать. Едва открыв глаза, он увидел исполненное решимости выражение лица Нань Ци, явно замышлявшего что-то недоброе.
Воробьи радостно зачирикали, закружив под сводом пещеры:
— Как здорово, Нань Ци не придется вырезать Внутреннюю Пилюлю!
Цан Цзюэ поморщился от шума:
— О чём они щебечут? Как шумно.
Нань Ци покраснел:
— Ни... ни о чём. — Он разогнал птиц, зачерпнул старой потрескавшейся чашкой горячей воды, подул на неё, чтобы остудить, и поднёс к губам Цан Цзюэ, помогая ему напиться.
Во рту Цан Цзюэ всё еще ощущался привкус крови, и этот глоток теплой воды пришлся как нельзя кстати, уняв тошноту и дурноту. Он приподнялся на локте, позволяя Нань Ци напоить его второй чашкой.
— Вьюн, еще попьёшь? — Нань Ци не умел ухаживать за людьми, но, присев на корточки рядом, не отрывал от Цан Цзюэ глаз.
Он думал: почему же Вьюн такой красивый, вылитый небожитель?
Хотя никаких небожителей он отродясь не видел...
Цан Цзюэ покачал головой, говоря, что больше не хочет. Он закрыл глаза, чтобы собраться с силами — в его теле всё еще шла борьба за контроль над собственной Внутренней Пилюлей. Поначалу тело немного окрепло, но он никак не ожидал, что вчерашний яд многоножки окажется столь свирепым. Раньше подобное не стоило ему больших трудов. Но ныне Цан Цзюэ и сам был ранен, а его культивация оказалась неполной.
Яд Теневой Иглы внутри него только и ждал удобного момента, а изгнание яда из тела Нань Ци предоставило яду прекрасную возможность для бунта.
Стоило ему потерять бдительность хоть на миг, как токсин Теневой Иглы нанёс ответный удар по его телу. Если бы не Нань Ци, вовремя принёсший цветочные ветви и поделившийся духовной энергией пика Чанъи, Цан Цзюэ наверняка не смог бы удержать человеческий облик.
Хотя Цан Цзюэ отличался холодным нравом, бесчувственным он не был.
Вчерашнее зрелище оставило его равнодушным лишь потому, что он не мог допустить гибели Нань Ци.
В конце концов, это он хотел разыскать останки Феникса, это он шаг за шагом принуждал Нань Ци помочь ему в расследовании смертоносных миазмов пика Чанъи. По всем понятиям и законам Нань Ци был лишь невиновной жертвой чужих интриг.
А ничего не ведавший о мыслях Цан Цзюэ Нань Ци с самого вчерашнего пробуждения записал его в спасители, а заодно и в... ставшего опорой близкого человека, друга, в то время как в его сердце только начинали пробиваться ростки ещё более глубоких чувств.
У Нань Ци болела нога, ходить ему не хотелось, поэтому он уселся рядом с Цан Цзюэ и украдкой разглядывал его снова и снова.
В последний раз Цан Цзюэ поймал его с поличным. Нань Ци смущенно отпрянул, но любопытство так и подмывало взглянуть ещё хоть разок.
На своём веку он, не считая маленьких душ-женьшеней, впервые видел кого-то похожего на него самого. Он и представить не мог, что после обращения в человека Вьюн окажется настолько красив. Вспомнив, как раньше называл Вьюна уродиной, Нань Ци испытал жуткий стыд.
В последующие дни Нань Ци, прихрамывая, из всех сил ухаживал за Цан Цзюэ.
Цан Цзюэ был немногословен и большую часть времени проводил с закрытыми глазами, восстанавливая силы. Заметив, как сильно повреждена нога Нань Ци, он попытался исцелить его с помощью заклинания, но Нань Ци перехватил его руку:
— Мне не больно, не нужно.
Нань Ци опустил голову, молча растирая собранные целебные травы, стиснув зубы приложил кашицу к ране и выдавил из себя жалкую, вымученную улыбку:
— Почти не болит.
—... —
Цан Цзюэ лёг на бок, и Нань Ци тут же пристроился рядом.
Цан Цзюэ: ...
Что-то уперлось Нань Ци в бок. Нащупав предмет, он понял, что это нефритовая подвеска с вырезанным на ней иероглифом «Цзинь». Заметив это, Цан Цзюэ с бесстрастным лицом забрал её обратно и спрятал за пазуху — судя по всему, эта вещь была для него чрезвычайно важна.
Нань Ци не стал расспрашивать. Напротив, он с пылким жаром обнял его со спины, прижавшись щекой к его спине:
— Сегодня снаружи снова идёт дождь, я обниму тебя, и тебе не будет холодно.
И верно, тело Нань Ци излучало тепло, словно маленькая печка.
Цан Цзюэ разжал его руки:
— Не нужно.
Нань Ци вопреки всему снова обнял его:
— Прошлой ночью у тебя даже ресницы инеем покрылись, тебя всего трясло от холода. — Он сжался покрепче, наотрез отказываясь позволить Цан Цзюэ оттолкнуть себя, и заявил с видом полной правоты: — Ты болен, должен меня слушаться!
Цан Цзюэ не находил слов. Этот прижавшийся к его спине маленький дух-воробей вёл себя донельзя беззаботно, а засыпая на ходу, бормотал в полусне:
— Завтра чуть свет я пойду ломать для тебя цветочные ветви. Персики на вершине горы так чудесно расцвели, я наломаю много-много и принесу тебе.
— Твоя нога ещё не зажила, не нужно, — вспомнил Цан Цзюэ, как хромал Нань Ци.
Нань Ци поджал губы, думая про себя, как же сильно Вьюн о нём переживает:
— Мне совсем не больно, даже если не смогу идти — полечу.
Но как полетишь, когда в лапках столько цветочных ветвей? Разве такой слабый мелкий ёкай, как он, не был вынужден ковылять пешком? Перевали через горы на больной ноге ради всего лишь нескольких веточек, ради столь малой толики духовной силы.
Цан Цзюэ больше не стал разжимать его руки.
А Нань Ци зевнул и сонно пробормотал:
— Если тебе не больно, то и мне тоже.
Если тебе не больно, то и мне тоже.
В воспоминаниях он когда-то произносил эти слова своей матушке, когда был совсем маленьким...
Случайные слова обратились в пух и шёлковые коконы, превратившись в тоску по прошлому. Облачённая в белые одежды матушка сидела за столом и вышивала, пряди её иссиня-чёрных волос спадали на лицо. Он держал матушку за руку и осторожно дул на место, уколотое иголкой.
Матушка улыбалась мягко:
— Матушке не больно.
Маленький Цан Цзюэ упрямо качал головой:
— Ты же нахмурилась, тебе больно.
— Раз со мной Цзюэ-эр, мне и вправду не больно.
Услышав это, Цан Цзюэ смущённо улыбался:
— Если тебе не больно, то и мне тоже.
Матушка от этих слов приходила в неописуемый восторг и смеялась. Не понимая причины, Цан Цзюэ спрашивал, и матушка отвечала: — Так говорят лишь о близких и любимых людях: стоит вымолвить «тебе не больно», как и самой боли больше нет. Мой Цзюэ-эр в будущем тоже встретит такого человека, с которым проживёт всю жизнь, любя и заботясь друг о друге. — Напоследок её глаза наполнялись глубокой печалью: — Мир обошёлся со мной несправедливо, так пусть хотя бы к моему Цзюэ-эр он будет справедлив.
Чтобы его не обманывали в чувствах, чтобы не предали на исходе дней.
Теперь же, вспомнив эти слова...
Сердце Цан Цзюэ пронзило словно бы кинжалом.
Отец так и не стал для матушки опорой, её чувства оказались лишь роковой ошибкой и безответной любовью.
http://bllate.org/book/41514/5295730
Сказали спасибо 0 читателей