Готовый перевод After Striking It Rich in Business, the Fake Heir Ran Away Pregnant / Как фальшивый наследник разбогател на торговле и сбежал с ребёнком: Глава 1

***

Глава 1

***

Гу Юньцю очнулся, но сознание его еще блуждало в полусне.

Он растерянно осмотрелся. Вокруг высились резные колонны и расписные балки, а убранство покоев поражало золотым великолепием. Обстановка комнаты была ему до боли знакома и в то же время казалась чужой.

Юньцю лежал ничком на палисандровой кушетке Майтрейи под золотистым парчовым пологом. Слева высился бронзовый светильник в виде птичьей головы, за которым темнел платяной шкаф из эбенового дерева. Справа расположились умывальник, деревянная вешалка для одежды и круглое, до блеска начищенное медное зеркало.

За расписной ширмой угадывались очертания парадной залы. Там, под самым потолком, висела резная доска с надписью «Чертог Умиротворения Сердца». Ниже, вдоль восточной и западной колонн, тянулись сосновые полки-витрины. На них, вопреки обычаю, лежали вовсе не диковинные камни, а целые полчища забавных глиняных фигурок.

Теплый весенний ветерок шевелил легкие оконные занавеси. В саду буйствовали персиковые деревья и молодые ивы, а земля укрылась сочным зеленым ковром.

Куда-то подевались стерегшие его Серебряные стражи, растаял глубокий, по колено, снег, и даже тот леденящий душу безумец, без разбора убивавший всякого, кто попадался под руку, тоже сгинул без следа. Здесь не пахло кровью от обнаженных клинков, перед глазами больше не корчились в предсмертных судорогах слуги — лишь тонкий, сладковатый аромат драгоценного благовония цинань лениво струился по комнате.

Вдыхая знакомый с детства аромат, Юньцю коснулся ладонью своей шеи.

Кожа оказалась безупречно гладкой — ни рубца, ни малейшего следа от того страшного, сочащегося кровью разреза, из которого хлестала жизнь. Лишь фантомная тупая боль в затылке все еще напоминала о разорванной плоти.

В недоумении приподнявшись на локтях, Юньцю опустил взгляд на свои руки и опешил: на тыльной стороне ладони красовались пухлые детские ямочки. Он во все глаза уставился на собственные ладони, переворачивая их так и эдак, затем поспешно откинул шелковое одеяло и оцепенел при виде пары коротеньких детских ножек.

Сердце пропустило удар. Позабыв о ноющей боли в мягком месте, Юньцю соскочил на пол и опрометью бросился к умывальнику, проворно взобравшись на деревянную подставку.

С гладкой поверхности начищенной меди на него взглянуло круглое, румяное личико восьмилетнего мальчишки: аккуратный точеный носик, губы, подобные лепесткам алого лотоса, и глаза с мягким изгибом ивовых листьев. Тонкая шея тонула в воротнике плотной шелковой рубахи нежно-лимонного оттенка. На отворотах красовались вышитые золотой нитью грозные тигрята, а по подолу тянулся скрытый узор из священных цилиней.

Юньцю завороженно созерцал собственное отражение, не в силах вымолвить ни слова.

«Это... неужели это я?»

Снаружи донеслись торопливые шаги и приглушенные голоса. Сквозь общий шум отчетливо пробивался встревоженный женский возглас:

— Доктор, умоляю, взгляните на мальчика еще раз! Жар спал, снадобья даем строго по вашему предписанию, но пошел уже третий день, а он все не приходит в себя...

«Неужели матушка?»

Юньцю резко обернулся. В тот же миг двери распахнулись, и в покои вошла небольшая процессия.

Впереди шла статная женщина лет тридцати с небольшим в элегантном скромном платье пастельных тонов. Волосы ее были уложены в простую, чуть небрежную прическу-облако, лишенную золотых заколок или нефритовых подвесок. Лишь в виске красовался пышный бутон желтого пиона — редчайшего сорта, поставляемого исключительно для нужд императорского двора.

Заметив, что сын увлеченно разглядывает себя в зеркало, женщина на мгновение застыла, а затем ласково рассмеялась:

— Ах ты, егоза!

Не дав Юньцю опомниться, она плавной походкой подошла ближе и опустилась перед ним на корточки, заглядывая в зеркало поверх его плеча:

— И на кого же мы там так залюбовались?

Юньцю перевел взгляд на отражение. Матушка была редкой красавицей: утонченное лицо с точеным подбородком, миндалевидные, с мягким прищуром глаза феникса, изящно очерченные брови-полумесяцы и мягкие, полные губы. Когда она улыбалась, на щеках проступали очаровательные ямочки, согревая душу домашним теплом.

Перед ним стояла княгиня Нин — его названая мать.

И все же, если всмотреться внимательнее... они не имели абсолютно ничего общего. Разрез глаз, очертания бровей, линия лба или подбородка — ни единого намека на кровное родство.

Юньцю спешно совладал со своими чувствами и опустил голову, пряча растерянность под густыми ресницами.

Приняв его молчание за обычную детскую робость, княгиня с улыбкой ласково потрепала его по макушке. Она легко подхватила легкое тельце на руки, перенесла на кушетку и заботливо подложила под спину пуховый валик.

Убедившись, что сыну удобно, госпожа Сюй сделала знак лекарю, который все это время почтительно дожидался у порога.

Пожилой лекарь приблизился, с глубоким поклоном поприветствовал молодого наследника и бережно устроил его тонкое запястье на шелковой подушечке для прослушивания пульса.

Наблюдая за сосредоточенным лицом лекаря, Юньцю лихорадочно сопоставлял факты, пытаясь вспомнить, в каком времени очутился.

Одиннадцатый день четвертого месяца, восьмой год эпохи Чэнхэ. Именно тогда он впервые попытался запустить собственноручно склеенный бумажный фонарь Кунмина.

Вот только бумажный купол, едва поднявшись в небо, поддался порыву ветра и рухнул прямиком в открытое окно отцовского кабинета. Горсть шальных искр мгновенно подожгла разложенную на столе тончайшую рисовую бумагу, и пламя в считаные мгновения поглотило весь письменный стол.

Мальчик не шутя перепугался. Позвав на помощь дворовых слуг, он заметался в поисках воды, но ведра как назло оказались пусты. В панике Юньцю принялся потрошить шкафы и сундуки, пока на самом дне одного из них не наткнулся на тяжелые глиняные кувшины.

Тогда он и понятия не имел, что в этих сосудах хранилось редкое коллекционное вино князя. Сорвав глиняную печать и заглянув внутрь, он увидел прозрачную, как слеза, жидкость и принял ее за воду. Не мешкая ни секунды, Юньцю велел слугам выплеснуть все содержимое в бушующий огонь.

Раздался оглушительный треск. Вместо того чтобы погаснуть, пламя взметнулось до самого потолка. Огонь мгновенно перекинулся на стены, и кабинет выгорел почти полностью. Но хуже всего было то, что в пепел превратилась роскошная, расшитая драгоценными нитями ширма с сюжетом «Вышивка ста сыновей», которую князь Нин берег в качестве подношения для вдовствующей императрицы.

Разгневанный князь Нин велел запереть непутевого сына в семейной кумирне и лично проучил его розгами. Всего пять ударов.

Наказание было чисто символическим: по-настоящему болезненным выдался лишь первый удар, после чего раздосадованный отец заметно умерил пыл и бил едва в четверть силы.

Но изнеженный Юньцю отродясь не знал родительского гнева. Из кумирни его вынесли уже в полубессознательном состоянии. В ту же ночь у мальчика начался сильнейший жар, он впал в беспамятство и едва не испустил дух, балансируя на грани жизни и смерти долгие пять дней.

— Княгиня, не извольте беспокоиться, — старый лекарь убрал пальцы от запястья мальчика и погладил окладистую бороду. — Судя по пульсу, молодой наследник вне опасности. Жар ушел, однако детский организм истощен вредоносным поветрием и нуждается в покое. Я скорректирую состав отвара. Буквально пара целебных чаш, постельный режим — и через пару дней от недуга не останется и следа.

Слова старого лекаря окончательно развеяли сомнения Юньцю.

Вне всяких сомнений — он вернулся к жизни.

Переродился и очутился в собственном восьмилетнем теле, в разгар цветущей весны.

— Но почему же тогда, — на лице княгини все еще лежала тень тревоги, — он так долго не приходил в себя?

— Тело молодого господина слишком нежно и хрупко, — мягко пояснил старец. — Столь сильный испуг мог затуманить неокрепший разум и погрузить его в плен кошмаров. В этом нет ничего удивительного.

Княгиня задумчиво кивнула и поблагодарила лекаря. По ее знаку личная няня вручила старцу увесистый мешочек с серебром и проводила гостя к выходу.

Как только за лекарем закрылась дверь, княгиня присела на край кушетки и шутливо щелкнула Юньцю по кончику носа:

— Глупенький мой, неужели ты до сих пор боишься отца? Пока ты метался в бреду, он места себе не находил от тревоги. Забросил все государственные дела, чтобы сидеть у твоей постели, а сегодня на рассвете лично отправился за лакомством для тебя.

— За... лакомством? — хриплым спросонья голоском переспросил мальчик.

— Из кондитерской семьи Тао. Твои любимые медовые сладости.

Кондитерская семьи Тао гремела на всю столицу. Главным правилом этого заведения было продавать лакомства исключительно в день их приготовления — никаких вчерашних остатков. Меню поражало разнообразием, а вкусы были настолько утонченными, что задолго до рассвета у еще закрытых дверей выстраивалась огромная очередь.

Конечно, князь Нин мог бы послать за покупками любого из своих ординарцев. Однако беспокойство за жизнь единственного сына не давало ему усидеть на месте. Изнуренный многодневным ожиданием у постели больного, он решил лично проделать этот путь — верил, что стоит ему принести свежих сладостей, как любимый Цюцю очнется и сможет подкрепить силы.

Возможно, виной тому был день рождения, пришедшийся на Праздник середины осени, но Юньцю с малых лет питал слабость к выпечке с ароматом османтуса. В кондитерской семьи Тао ее готовили по особому рецепту: нежное, тающее во рту желе скрывало внутри начинку из сладкой бобовой пасты. Стоило откусить кусочек — и рот наполнялся благоуханием цветущего османтуса.

Заметив, что сын все еще пребывает в прострации, княгиня осторожно убрала из-под его спины валик и помогла ему лечь поудобнее:

— Если чувствуешь слабость — отдохни еще немного. И ничего не бойся, отец больше пальцем тебя не тронет. А если вздумает ворчать, когда вернется, матушка сама его как следует отчитает!

Юньцю лишь беззвучно захлопал ресницами.

Княгиня забавно сморщила носик и прошептала:

— Мой Цюцю ничего не боится.

От этого ласкового детского прозвища у Юньцю защемило в груди. Нахлынувшие чувства едва не переполнили его, и он поспешил устроиться поудобнее и прикрыть веки, боясь выдать себя.

***

В своей прошлой жизни Гу Юньцю прослыл неисправимым повесой.

Книжная премудрость нагоняла на него тоску, а из шедевров благородных искусств, подобающих мужу, он не преуспел ни в одном.

Пока сыновья других знатных семейств с пяти лет послушно отправлялись в школы и заучивали трактаты в предутренний час тигра, Юньцю сладко спал до полудня. Не в силах бороться с ленью сына, князь Нин нанял личного наставника, который являлся в поместье лишь после обеда, терпеливо ожидая, пока молодой господин соизволит проснуться.

Но даже при таком поблажливом подходе Юньцю умудрялся пропускать больше половины занятий: то сбегал в город на уличные представления, то карабкался по искусственным скалам в саду, то запускал воздушных змеев или пропадал на состязаниях сверчков. К восьми годам он так и не смог выучить наизусть простое «Тысячесловие». В седле держался лишь под присмотром конюхов, а во время уроков стрельбы умудрялся попасть из лука разве что в несчастного барабанщика, отмечавшего результаты.

Стоило ему хоть раз появиться во дворец, как непременно случалась беда: то разобьет любимую нефритовую чернильницу императора, то загубит редкие, привезенные с юга саженцы личи, то отломит ветвь от драгоценного коралла в покоях благородной супруги. А однажды он и вовсе умудрился выпустить на волю длиннохвостого попугая, которого вдовствующая императрица бережно растила три года...

Когда Юньцю повзрослел, за ним прочно закрепилась слава главного столичного бездельника: императорские экзамены он с треском проваливал раз за разом, с осенней охоты возвращался с пустыми руками, и, если не считать смазливого личика с кожей белее снега и нежным румянцем, достоинств у него не имелось вовсе.

Дни напролет он тратил на метание стрел в кувшин, кости, карты и хмельные пирушки. И пусть в игре в чуйвань ему не было равных, а по одному лишь легкому касанию к струнам он мог безошибочно отличить старинный цинь от искусной подделки... в столице все равно судачили: «Уж лучше остаться бездетным, чем вырастить такого сына, как Гу Юньцю».

Впрочем, в прошлой жизни Юньцю мог позволить себе любую прихоть. Секрет его безнаказанности крылся в происхождении: его отец приходился единоутробным братом самому императору, а матушка была любимой младшей дочерью великого герцога Защитника Государства.

Титул князя Нин в империи Великая Цзинь всегда стоял особняком. Согласно летописям, в эпоху кровавой смуты, предшествовавшей воцарению династии, император-родоначальник едва не погиб в битвах с шестью мятежными царствами. Его спас благородный муж по фамилии Гу, который ценой собственного здоровья помог государю объединить Поднебесную.

Они были не просто соратниками, но и назваными братьями. Взойдя на престол, император пожелал даровать спасителю должность верховного канцлера, однако тот, изнуренный старыми ранами, вежливо отклонил столь высокую честь. Не в силах переубедить друга, государь учредил особый титул праздного князя Нин, дабы навеки обеспечить роду Гу почет, богатство и безбедное существование.

Увы, всего через несколько лет после основания империи первый князь Нин скончался, так и не обзаведясь наследниками. Пораженный горем император повелел отдать своего собственного младшего сына на усыновление в угасающий род, закрепив в законах нерушимое правило: «Доколе стоит Великая Цзинь, роду Гу суждено править в вечном величии». Именно по этой причине в жилах последующих поколений князей Нин текла чистейшая императорская кровь.

Род его матери также пользовался беспрецедентным влиянием. Покойный герцог Защитник Государства славился невиданной храбростью — именно он наголову разбил полчища Западных жунов у заставы Цзяюйгуань, подарив Срединным равнинам долгие годы мира. Когда старый герцог пал в бою, его старший сын принял командование и продолжил держать оборону на северо-западных рубежах, удостоившись звания генерала Защитника Государства второго ранга. Старшая же дочь семьи Сюй еще в юности по воле покойного императора вошла в императорский гарем и ныне пребывала в статусе благородной супруги Хуэй-гуйфэй, фактически управляющей всеми делами внутреннего двора.

Проще говоря, Юньцю приходился племянником самому правящему государю и всесильной благородной супруге, а его родной дядя командовал стотысячным войском на границе... С таким незыблемым оплотом за спиной мальчик мог позволить себе смотреть на мир свысока.

К тому же здоровье княгини с юных лет оставляло желать лучшего, и лекари в один голос твердили, что ей не суждено познать радость материнства. Когда же вопреки всем прогнозам она понесла, день родов ознаменовался чередой пугающих предзнаменований: сначала разразилась небывалая буря — в ночь Праздника середины осени, когда небо полагалось украшать полной луне, хлынул тропический ливень. Затем воды крепостного рва по необъяснимой причине вышли из берегов, из-за чего стража поспешно закрыла городские ворота задолго до наступления сумерек.

Оказавшись отрезанными от столицы, князь Нин с рожающей супругой были вынуждены искать убежища в ближайшей обители — Храме Служения Отечеству.

Этот монастырь почитался как священная государственная обитель. Настоятель, великий мастер Юанькун, проявил сострадание: велел монахам спешно освободить чистые покои, а сам лично отправил послушников в окрестные деревни, дабы те во что бы то ни стало отыскали опытную повитуху, согласную выйти в шторм.

В скромной монастырской келье, при нехватке рук и необходимых снадобий, княгиня едва не рассталась с жизнью, но все же сумела явить на свет маленького Юньцю. Пройдя через такие испытания, чета Нин души не чаяла в долгожданном первенце. Ему прощалось абсолютно все: не хотелось учиться каллиграфии — кисти летели в угол, не желал садиться в седло — пони уводили обратно на конюшню. Каждую его выходку, даже самую скверную, заминали в кругу семьи. Окружающим оставалось лишь завистливо вздыхать, сетуя на то, как сказочно повезло этому негоднику родиться под счастливой звездой и унаследовать вечную роскошь.

Так беззаботно и праздно Юньцю прожил целых двадцать лет. Пока не наступил... Праздник середины осени двадцатого года эпохи Чэнхэ.

В тот знаменательный вечер поместье князя Нин сияло мириадами праздничных фонарей. Повод для торжества был двойным: во всей Поднебесной отмечали полнолуние, а молодой наследник праздновал свое совершеннолетие. Поздравить виновника торжества съехался весь цвет столицы — от влиятельных министров до членов правящей династии.

Однако едва пиршество началось, как хозяева поместья лично ввели в зал престарелую женщину в простом холщовом платье и усадили ее на самое почетное место. Старушка оказалась уроженкой столицы, много лет назад уехавшей в далекие земли Шу. Ее сын, служивший на южных границах, забрал мать к себе, но недавно за проявленную при подавлении бунта доблесть получил перевод обратно в столицу. Вернувшись в родные края и прослышав о совершеннолетии наследника, старушка поспешила засвидетельствовать свое почтение, прихватив с собой скромный дар — несколько отрезов драгоценной сычуаньской парчи.

Усадив гостью, княгиня Нин мягко поманила Юньцю к себе и заговорщическим шепотом поведала, что именно эта женщина приняла его в ту грозовую ночь.

Юньцю тут же придал лицу самое благонравное выражение, склонился в вежливом поклоне и ласково назвал гостью «почтенной матушкой», отчего та так и расплылась в счастливой улыбке. Но стоило старушке пуститься в воспоминания о той безумной грозе, как она благодушно проронила фразу, заставившую всех присутствующих затаить дыхание:

— Помню, как сейчас помню... Мой господин родился крошечным, но крепким. А еще у него на подошве правой ножки красовались три счастливые родинки, расположенные точь-в-точь как созвездие Большой Медведицы!

Едва эти слова сорвались с ее губ, как в шумном зале воцарилась гробовая тишина.

Бронзовый кубок в руке князя Нин задрожал, пролив драгоценную влагу на расшитый рукав. Княгиня Нин, побледнев как полотно, в оцепенении поднялась со своего места.

Улыбка примерзла к лицу Юньцю, а вся кровь отхлынула, оставив лишь мертвенную бледность.

Всей столице было ведомо: кожа молодого наследника была безупречно чистой, белой как первый снег и гладкой как лучший хотанский нефрит. На его теле не то что родинок — ни единого темного пятнышка отродясь не водилось.

Зато у безвестного сироты, рожденного в том же Храме Служения Отечеству в ту же самую ночь, на правой ступне действительно красовалось три темных пятнышка.

http://bllate.org/book/40574/5177596