У Юнь Нинси были выразительные, изящные суставы и тонкие пальцы; на выступающей тыльной стороне ладони проступали синеватые вены, источая болезненную, хрупкую красоту. Здоровье ее с самого детства было слабым, она вечно болела, и лекарь говорил, что это врожденное, от материнского чрева, и поправить дело можно лишь долгим и терпеливым уходом. Все эти годы, стоило Цинь Гэ раздобыть что-нибудь вкусное, она неизменно в первую очередь несла это Юнь Нинси. Однако сколько ни выхаживай девушку, она ничуть не поправлялась и никак не могла стать такой же пышущей здоровьем и полной сил, как сама Цинь Гэ.
Закончив накладывать мазь, Юнь Нинси подняла ее руки и, слегка опустив голову, легонько подула на них:
— Всё еще болит?
— Уже нет! Стоит сестрице Нин подуть, и боль сразу проходит!
Ресницы Цинь Гэ затрепетали. В те моменты, когда она не проказничала, ее раскосые глаза феникса казались вечно исполненными невыразимой нежности, словно готовыми затянуть человека на самое дно.
— Болтушка! И у какого только уличного бродяги ты набралась этих сладких речей? — Юнь Нинси щелкнула Цинь Гэ по лбу и оттолкнула ее подальше от своего лица. Расстояние было слишком близким, и она явственно ощущала ее теплое дыхание.
— Сестрица Нин, ну за что ты меня обвиняешь! Я ведь чистую правду говорю! От всего сердца! Не веришь — потрогай! — Цинь Гэ с видом знатока попыталась ухватить Юнь Нинси за руку.
— Ты… Цинь Гэ! Если ты не прекратишь, я больше с тобой не заговорю! — Юнь Нинси торопливо спрятала руки за спину, ее щеки залил густой румянец, а тонкие белые пальцы за спиной сжались в кулаки.
Цинь Гэ заходила всё дальше, то и дело норовит подразнить ее — то ли всерьез, то ли в шутку, а из-за ее взбалмошного нрава совершенно невозможно было понять, где правда, а где ложь. Юнь Нинси и впрямь боялась, что в следующую секунду та действительно заставит ее потрогать… При одной этой мысли Юнь Нинси невольно прикусила нижнюю губу; ей было стыдно даже думать об этом, и она никак не могла взять в толк, как Цинь Гэ способна так бесстыдно отпускать подобные шуточки.
Глядя на смущенный и робкий вид Нин Юньси, Цинь Гэ против воли улыбнулась, и на сердце у нее стало сладко-сладко, будто она наелась леденцов, чья тягучая сладость намертво застряла в груди.
— Сестрица Нин, я же просто шучу, не сердись!
Опасаясь, что и впрямь разозлит девушку, Цинь Гэ быстро ухватила Юнь Нинси за локоть и заискивающе заговорила мягким, ласковым голосом.
Юнь Нинси слегка толкнула ее — с этой девчонкой и вправду не было никакого совладая!
— Впредь не смей говорить никому такие слова. Что, если другие поймут тебя неправильно? Что тогда делать?
— Хорошо-хорошо, слушаюсь сестрицу Нин, довольна? Больше буду говорить такое только при сестрице Нин! Обещаю, никому больше ни слова!
Цинь Гэ заранее знала, что стоить ей произнести это, как Юнь Нинси снова вспылит, и, не дожидаясь, пока та опомнится, стременой зайчицей умчалась на добрых десять шагов.
— Цинь Гэ, ты просто… бессовестный повеса!
Юнь Гэ так разозлила ее, что та лишилась дар речи, но бранить ее по-настоящему было жалко, так что оставалось лишь бросить легкое, ничего не значащее предупреждение. Раньше, когда они были рядом, она еще могла воспитывать ее отцовским шлепком по макушке, но теперь Цинь Гэ обладала великолепной ловкостью: взбираться на крыши и перемахивать через стены для нее было раз плюнуть, и стоило ей захотеть ускользнуть — никто в мире не смог бы ее поймать!
Именно поэтому девчонка могла безнаказанно творить любые бесчинства в Академии Цинтянь. Сынки богатых семейств немало натерпелись от ее кулаков! За исключением принцев, с которыми им доводилось видеться редко, все прочие забияки при виде Цинь Гэ предпочитали делать большой крюк.
Однажды Фу Линь, сын тайвея, прямо во время занятия принялся донимать младшую внучку канцеляриста, да так, что бедная девочка залилась слезами и соплями. Поскольку его отец, тайвей, привык верховодить при дворе, а его высокий чин давил на остальных, внучка канцеляриста даже пирикнуть не смела, будучи обиженной. Цинь Гэ тогда ничего не сказала, но после уроков подстерегла Фу Линя у выхода и от души отходила его так, что у того выбило коренной зуб, а сам он целых три дня не смел подняться с постели.
Тайвей Фу Яо притащил Фу Линя на носилках прямо в Резиденцию генерала, решительно требуя от хозяев ответа. Разве это было просто избиением его сына? Это же пощечина ему самому!
В семье Цинь царил лишь один незыблемый закон: повинную голову меч не сечет, упорство же карается строжайшим образом. Во всяком случае, Мин Юэ именно так требовала от Цинь У, а Цинь У, перенявший это правило буква в буквачку, теперь точно так же обращался со своими сорванцами.
Цинь Гэ понимала, что спустить дело на тормозах не удастся, поэтому, едва вернувшись домой после драки, выложила отцу всю подноготную о том, как жестоко отлупила Фу Линя. В ее словах не было и капли объективности — сплошное перекладывание вины с больной головы на здоровую. Она преподнесла всё так, будто это не она забила человека до постельного режима, а ее саму обидели хуже некуда.
Мин Юэ неторопливо потягивала чай на мягкой кушетке, лишь молча наблюдая за Цинь Гэ.
Цинь У украдкой бросил взгляд на Мин Юэ, не в силах разгадать мысли собственной супруги и не зная, с чего начать.
Цинь Гэ простояла на коленях добрую половину дня, не дождавшись никаких перемен, и ее глазки лукаво забегали туда-сюда. На людях Мин Юэ всегда соблюдала лицо мужа, но дома ее матушка была непререкаемым авторитетом, чье слово становилось законом, и отец лишь безропотно подчинялся. А раз так, избежать наказания можно было только через матушку. Цинь Гэ мгновенно состроила жалостливую мордашку, подползла к Мин Юэ и прижалась к ее коленям, изображая готовые сорваться с ресниц слезы:
— Матушка, ты даже не представляешь, как сильно эта девчонка обижала Шраун! В прошлый раз она нарочно подкинула жуков на стол Шраун, а потом натерла ее платок персиковым пухом — у Шраун ведь аллергия на персики, ее лицо чуть не изуродовало! Сама подумайте, как девушке жить без красоты! Если хочешь наказать меня — бей! Только я ни капли не жалею, что задала ей трепку!
С трудом выжав из себя одну-единственную слезинку, Цинь Гэ тут же уткнулась лицом в колени Мин Юэ, и капли влаги застучали по тыльной стороне ее ладони.
Мин Юэ едва заметно повела бродом и перевела взгляд на Цинь У.
В голове Цинь У в тот же миг пронеслись тысячи мыслей: что означает это движение бровей у жены? Разгневалась? Вроде бы не похоже — разгневанная, она бы вряд ли стала пить чай. Но если не сердится, почему не принялась по обыкновению заступаться за нее перед ним? Ничего не понять, умом жену не постичь!
— Гэ-эр, ступай пока на улицу, у нас с твоей матушкой есть дела поважнее. Об этой истории я уже знаю, разберусь с тобой, когда появится время, — Цинь У махнул рукой и, заметив, что Мин Юэ по-прежнему хранит молчание, окончательно успокоился.
Уголки рта Цинь Гэ неуловимо дрогнули в улыбке, и она пулей вылетела из Павильона Зеленой Сосны. Подлизываться к матушке — вернейший способ спасти свою шкуру.
О том, что позднее отец был наказан матушкой и целый час простоял на коленях, она узнала уже после от второго брата, который случайно сболтнулся — хотя вряд ли это было случайно, ведь все в Столице знали, как сильно Цинь У балует жену. Просто чужакам были неведомы подробности их строгой домашней дисциплины.
Цинь У, глядя на стоявшего за воротами Фу Яо, почувствовал легкую головную боль. Этот человек славился своим склочным и едким нравом: в зале заседаний он только и делал, что кого-нибудь костерил и доносил на неугодных, но стоило границам прийти в движение, как от него слышалось лишь одно: Старый слуга полагает, что великий генерал Цинь — единственный подходящий кандидат на эту роль! Ни единой толковой мысли выжать из него было нельзя. При одной лишь мысли о его манере речи Цинь У начинал беситься.
http://bllate.org/book/40462/5136851
Сказали спасибо 0 читателей