Готовый перевод Born Passionate / По природе своей страстен: Глава 1

В двенадцать лет Ше Сюань тяжело заболел. Его и без того хрупкое здоровье окончательно пошатнулось, и поездки в больницу сделались делом привычным. Родителям, поглощенным изнурительной борьбой за власть и влияние с братьями отца, было не до него. Старшая сестра, с которой у них была огромная разница в возрасте, вовсю наслаждалась яркой студенческой жизнью — за вихрем собственных встреч и знакомств она едва ли вспоминала о младшем брате. В конце концов, посовещавшись, отец с матерью решили отправить мальчика в деревню, к бабушке.

Они приехали в сумерках. Мать вела машину, а Ше Сюань тихо сидел на заднем сиденье, прильнув к окну и разглядывая незнакомые места. Пейзаж провинциального городка навевал скуку: приземистые серо-голубые домишки ничем не напоминали сверкающий огнями мегаполис, откуда он приехал. Лишь исполинские старые платаны по обе стороны дороги заставляли залюбоваться — их раскидистые кроны сплетались над головой в живой изумрудный свод, сквозь который просеивались золотистые брызги заката, обжигающе теплые. Кое-где у дверей сидели старики: поужинав, они выносили на улицу бамбуковые стулья, обмахивались веерами из пальмовых листьев и неторопливо переговаривались, обутые в простые шлепанцы и одетые в застиранные до желтизны майки. В нагретом воздухе плыл густой, аппетитный запах домашней еды.

Машина замерла перед длинным узким переулком. Мать заглушила мотор, вышла, открыла заднюю дверцу и, взяв сына за руку, повела вглубь прохода. Любопытные соседи то и дело высовывались из окон, но она не обращала на них внимания. Стук ее высоких каблуков — мерный, холодный и высокомерный — эхом отдавался от гладких плит серого камня, которыми была вымощена дорога.

В самом тупике переулка стоял дом бабушки. Ше Сюань завороженно смотрел по сторонам, не в силах оторвать взгляд от диковинной архитектуры: лихо загнутые к небу карнизы крыш, сложная вязь деревянных кронштейнов-доугунов и искусные каменные барельефы с благопожелательными узорами лишили его дара речи.

Мать же, словно не замечая былой роскоши, уверенно перешагнула высокий порог. За дверью открылся тихий внутренний дворик. Там, среди пышной зелени, стояла пожилая женщина. Ее седые волосы были уложены в безупречный аккуратный пучок, а простое шелковое ципао подчеркивало строгую осанку. Из лейки в ее руках струилась вода; золотистая пыльца заката оседала на хрупких плечах, словно застывшее время. Женщина подняла голову. Ее суровое, лишенное всякой мягкости лицо не выражало радости. Это была его бабушка, Чжоу Синсу.

Дедушки, Хань Сунняня, дома не оказалось. Выйдя на пенсию, тот долго не мог привыкнуть к безделью, отчего характер его сделался на редкость несносным. Однако со временем старик обзавелся увлечениями: пристрастился к рыбалке, маджонгу и птицам. Он завел пару зимородков и теперь каждое утро и вечер уходил с бамбуковой клеткой в ближайший парк. Там, в кругу таких же любителей, дед чинно прогуливался, обсуждал мировые новости и делился тонкостями ухода за певчими питомцами, порой суетясь куда больше, чем во времена службы.

Мать не задержалась. Коротко велев сыну слушаться бабушку, она поспешила уйти. Мальчик прислонился к косяку ворот, провожая глазами ее удаляющийся силуэт. Ее ярко-красный строгий костюм казался единственным живым пятном среди унылых серо-голубых стен старого квартала.

Взрослые часто думают, будто дети быстро все забывают, а их обиды и слезы — пустяк, проходящий после крепкого сна. Но в действительности чуткий, не по годам развитый ребенок впитывает каждый их поступок, и эта невидимая тень ложится на весь его будущий характер. Острое чувство ненужности, поселившееся в душе Ше Сюаня в тот вечер, уже никогда не оставит его, со временем превратившись в глубокую, неискоренимую меланхолию. Будучи мальчиком замкнутым, он прятал обиду, злость и горечь глубоко внутри, безмолвно подчиняясь любым решениям старших.

Детская приспособляемость удивительна: Ше Сюань быстро привык к новому укладу. В отличие от холодного, вечно спешащего родительского дома, здешняя жизнь была соткана из простых, теплых мелочей. Почти все дни напролет мальчик проводил в усадьбе. Бабушка поднималась в пять утра и тут же принималась за уборку: мыла полы, протирала мебель, срезала в саду полураскрывшиеся бутоны, чтобы поставить их в глиняные кувшины со свежей водой. Весной кухню украшали камелии и пышные розы, летом — душистый жасмин, лотосы и гардении, осенью — скромные хризантемы, а зимой — благородный нарцисс и восковые цветы сливы мэйхуа. В этой суровой женщине жило благородство истинной аристократки, не сломленное годами лишений, и тихая, упорная любовь к красоте, заставлявшая забыть обо всех невзгодах.

Завершив утренние хлопоты, бабушка брала бамбуковую корзину и отправлялась за покупками. Иногда она брала внука с собой. Встречные торговцы и соседи неизменно окликали её:

— Ой, неужто внучок твой приехал?

На обычно строгом лице старой дамы появлялась редкая, мягкая улыбка:

— Да, сын моей старшей дочери. Двенадцать исполнилось.

Она мягко подталкивала мальчика вперед, веля поздороваться со взрослыми. Ше Сюань послушно кланялся. В его манерах не было ни деревенской развязности, ни излишней робости — вежливый, тихий и аккуратный, он разительно отличался от местных сорванцов, за что неизменно удостаивался ласковой похвалы.

Дорога к рынку была неблизкой. Бабушка то и дело заботливо справлялась, не устал ли он, но Ше Сюань лишь молча качал головой в знак того, что может идти дальше.

Рынок у моста Юнфу раскинулся по обоим берегам широкой реки, делившей его надвое. Сам мост представлял собой старинную каменную арку, у подножия которой лепились крошечные лавки с уличной едой. Прежде чем уйти в торговые ряды, бабушка вкладывала в ладонь внука двухъюаневую монету, согретую теплом ее пальцев. Ше Сюань неизменно выбирал палатку у самого края моста. Там он заказывал пиалу нежного соевого пудинга и рисовый ролл цифань. Тратил он ровно половину, а сдачу бережно прятал. Пристроившись у парапета, он неторопливо завтракал, глядя на проплывающие внизу лодки. Они ломились от свежих овощей и фруктов, только что сорванных с грядок; на упругих зеленых листьях еще дрожали капли росы, а в воздухе стоял ни с чем не сравнимый аромат свежести.

Иногда у причала покачивалась громоздкая цементная баржа с тарахтящим моторчиком. На ее палубе ровными рядами высились глиняные чаны всех мастей и размеров, надежно перевязанные соломенными канатами. Под брезентовым навесом ютилась нехитрая утварь — там жила семья лодочника. Они проводили всю жизнь на воде, скользя по бесконечной паутине каналов, засыпая под мерный плеск волн у случайных пристаней. Для юного Ше Сюаня эта кочевая жизнь казалась верхом свободы и романтики, овеянной вольным духом бродяжничества.

Время от возвращения с рынка до обеда Ше Сюань был предоставлен самому себе: делал уроки, читал, рисовал или смотрел телевизор. Но стоило часам пробить полдень, как наступал священный час послеобеденного отдыха, отменить который не могло ни одно событие в мире.

Его спальня располагалась в западном флигеле. Комната с окнами на север и дверями на восток и запад всегда была полна света. Посреди южной стены высилась большая нинбоская кровать с резьбой по дереву и инкрустацией перламутром. Сквозняк лениво колыхал легкий белый полог, принося спасительную прохладу.

Едва шаги бабушки затихали, Ше Сюань доставал из потайного ящика резного изголовья припрятанные сокровища: «Романс о династиях Суй и Тан», «Биографию юных героев» или «Семь мечей сходят с гор Тяньшань». Иногда ему в руки попадались потрепанные книжки о боевых искусствах и запретной любви со старого бабушкиного стеллажа. Читая сцены признаний, он замирал от сладкого страха, задыхаясь, словно воришка, застигнутый на месте преступления. Часто он засыпал прямо с книгой в руках, а проснувшись, обнаруживал на щеке багровые следы от бамбуковой циновки — подушки бабушка не признавала, считая, что они портят осанку и делают детей сутулыми.

После сна наступало время музыки. В гостиной высилось старое коричневое пианино. Бабушка когда-то подавала большие надежды, но немилосердная судьба лишила её возможности блистать на сцене. Возможно, именно поэтому к музыкальным занятиям внука она относилась с беспощадной строгостью.

Ше Сюань знал азы нотной грамоты, но из-за частых болезней учился неровно. В первый же день, когда он сел за инструмент, бабушка занесла над его руками тяжелую бамбуковую линейку. Стоило мальчику сфальшивить, как деревянная плашка со свистом опустилась на его тонкие пальцы. Кожа мгновенно вспыхнула багровым пожаром. Из глаз готовы были брызнуть слезы, но Ше Сюань лишь упрямо прикусил губу, не издав ни звука.

Ее требовательность граничила с жестокостью. Неверная постановка кисти, сутулая спина, смазанный аккорд — расплата следовала незамедлительно. Хлесткие удары сыпались один за другим, оставляя на теле жгучие полосы и заставляя мальчика сгорать от стыда. Но гордость не позволяла ему плакать или молить о пощаде. Зажав обиду в кулак, Ше Сюань занимался до седьмого пота. Невероятное упрямство принесло плоды: вскоре его мастерство заметно возросло, и карающая линейка стала опускаться на клавиши все реже.

В те дни он ненавидел старый инструмент всей душой. Да и какой ребенок выдержит унылое, бесконечное повторение гамм? Сидя в душной комнате, Ше Сюань то и дело замирал, прислушиваясь к доносившимся из-за забора звонким голосам. Там, на воле, соседские мальчишки с криками резались в стеклянные шарики, устраивали петушиные бои или шумно планировали новые набеги на окрестные сады. Эти дикие, непонятные игры манили его своей грубой свободой.

А предводителем этой ватаги был Чжоу Наньшэн.

В тот день после часа утомительных упражнений Ше Сюань спустился на кухню попить воды. За задней дверью, в глубоком глиняном чане, цвели лотосы — их крупные алые бутоны высились на тонких стеблях, даря умиротворение и прохладу. В воде лениво скользили жирные золотые рыбки, которых бабушка холила больше пяти лет. Подойдя ближе, мальчик опустил пальцы в прохладную воду. Привыкшие к людям обитатели пруда совсем не испугались: их скользкие, прохладные тельца терлись о его ладонь, щекоча кожу.

Вдруг из-за забора прилетел потрепанный футбольный мяч и с глухим стуком врезался в приоткрытую стеклянную раму. Стекло жалобно зазвенело. Ше Сюань вздрогнул, а с улицы донесся испуганный детский выдох.

Подождав немного и убедившись, что бабушка не идет на шум, Ше Сюань подошел к мячу. Он задумчиво вертел мяч в руках, решая, выбросить ли нежданную игрушку обратно, как вдруг на забор взлетел силуэт. Секунда — и на дорожку, громко шлепнув резиновыми сандалиями, спрыгнул мальчишка. Сгруппировавшись, он ловко вскочил, подхватил мяч и уже замахнулся, чтобы перекинуть его обратно, как вдруг заметил Ше Сюаня. Наглец явно не ожидал встретить хозяев: его лицо густо покраснело, а в глазах промелькнула паника.

— Я... я за мячом, — буркнул он, запинаясь.

Ше Сюань промолчал. Да он и не знал, что говорить. Одиночество давно стало его привычным спутником — из-за вечных болезней и пропусков у него не было друзей даже в городской школе.

Мальчишка уставился на него в упор. Не дождавшись ответа, он набычился от досады, зажал мяч под мышкой и принялся озираться в поисках пути к отступлению.

Поняв его замешательство, Ше Сюань тихо произнес:

— Можешь выйти через калитку.

Наньшэн зыркнул на него, ничего не ответил, швырнул мяч через стену, а сам, наступив на край чана с лотосами, легко вскарабкался на забор. Оседлав кирпичную кладку, он посмотрел на Ше Сюаня сверху вниз:

— Эй! Ты кто такой? Что-то я тебя раньше здесь не видел.

Ше Сюань промолчал.

Мальчишка шумно выдохнул, раздув щеки, и развязно бросил:

— Хочешь с нами? Мелюзга меня слушается. Мяч пинать умеешь?

Ше Сюань снова промолчал.

— Ну, а в шарики играть?

Ше Сюань покачал головой и молча скрылся в дверях дома.

— Ну и катись, больно надо! — крикнул ему вслед Наньшэн и спрыгнул с забора на улицу.

Вернувшись в класс на втором этаже, Ше Сюань опустился на винтовой табурет. Клавиши отозвались унылым звуком. В душу закралась непонятная тоска: мысли упрямо возвращались к незваному гостю и его буйным уличным забавам. Подойдя к южному окну, он осторожно выглянул наружу. В переулке четверо мальчишек гоняли мяч. Наньшэна было видно сразу — он двигался быстрее всех, а обшарпанная сфера словно прилипла к его ногам. Словно почувствовав взгляд, уличный задира поднял голову. Их глаза встретились.

Отвлекшись, вожак пропустил выпад рослого крепыша-толстяка, который бесцеремонно пихнул его в плечо и увел мяч. Разозлившись, Наньшэн с криком бросился в погоню.

На следующий день история повторилась. Мяч снова перелетел через забор, и Наньшэн явился за ним без тени былого смущения. Забрав игрушку, он не спешил уходить, а принялся вытягивать шею, высматривая кого-то в окнах усадьбы.

Но удача изменила ему. Дедушка, Хань Суннянь, в этот раз никуда не ушел. Заметив непрошеного гостя, старый вояка грозно свел брови и рявкнул:

— Ты чей такой, паршивец? Чего забыл в чужом дворе?

Командный голос отставного военного заставил сорванца похолодеть. Бросив мяч, перепуганный Наньшэн пулей взлетел на кирпичную ограду. Спрыгивая обратно, он от страха оступился и с размаху рухнул на землю. Колено пропорол острый камень, из раны хлынула кровь. Боясь погони, малец вскочил и, превозмогая боль, торопливо заковылял прочь, хромая на обе ноги.

Деревенская ребятня к боли привычна. Зная, что за порванные штаны дома можно схлопотать на орехи, Наньшэн не стал жаловаться родителям. Шипя сквозь зубы, он промыл содранную кожу под ржавым краном во дворе. Но стоило ему вернуться к друзьям, как слезы высохли, а на лице появилось победоносное выражение — содранная коленка демонстрировалась приятелям с гордостью истинного героя, вернувшегося с поля боя.

Ше Сюань ждал его появления несколько дней, но забор сиротливо пустовал. Внутри поселилось тихое разочарование.

Как-то раз, возвращаясь с бабушкой с рынка, Ше Сюань приметил шумную толпу мальчишек под раскидистой вековой камфорой. В самом центре круга, широко расставив грязные ноги, сидел Наньшэн. Перед ним в ряд лежали пять стеклянных шариков.

— Один к пяти! Принимаю ставки, один к пяти! — азартно кричал он на всю улицу.

Ше Сюань замер, разглядывая играющих. Бабушка мягко подтолкнула его в плечо:

— Сходи, поиграй с ребятами.

Оставив внука, она неторопливо пошагала к дому со своей корзинкой.

Ше Сюань растерянно посмотрел ей вслед, а затем перевел взгляд на галдящую ораву. Ему было не по себе среди этих чужих, диковатых ребят.

К счастью, Наньшэн вовремя заметил его среди зевак.

— Эй! Один к пяти, сыграешь? — крикнул он. Но тут же, сообразив, что барчук из города наверняка и правил-то не знает, поднялся на ноги. Сбитое колено еще не зажило и выглядело жутковато, заставляя его прихрамывать, но вожак и ухом не вел. Подскочив к Ше Сюаню, он бесцеремонно оттащил его назад и прочертил носком сандалии полосу на пыльной земле: — Гляди. Стреляешь отсюда. Собьешь любой из моих шариков — получишь пять штук. Промажешь — твой шарик мой. Ясно?

Запустив руку в карман шорт, раздувшийся от тяжести, он выгреб горсть разноцветного стекла и всучил оторопевшему Ше Сюаню:

— На, держи. Это в долг.

— Эй, Наньшэн! Ты играть-то будешь или как? — недовольно прикрикнул худой темнокожий малец с короткой стрижкой по имени Чжоу Цзинь.

— Да не ори ты, иду уже! — огрызнулся Наньшэн и, усевшись обратно на землю, скомандовал: — Все, погнали!

Чжоу Цзинь привычным движением опустился на колени прямо в пыль. Вытянув шею, словно гусь, он зажал стекляшку между согнутым указательным и большим пальцами правой руки и замер, выцеливая мишень. Но стоило ему прицелиться, как Наньшэн закричал:

— За линию заступил! А ну сдай назад!

Мальчишка нехотя отполз на пару сантиметров назад.

Несмотря на грозный вид, Чжоу Цзинь раз за разом палил в молоко. Шесть или семь заходов подряд — и все мимо. Наньшэн довольно греб выигранные сокровища к себе. Наконец, раздосадованный стрелок поднялся, уступая место Ше Сюаню:

— Твоя очередь. Посмотрим, какой из тебя стрелок.

Ше Сюань помялся, но все же лег на живот прямо в дорожную пыль, пытаясь скопировать позу Чжоу Цзиня. Он щелкнул пальцами, но шарик, не послушавшись неопытной руки, беспомощно вильнул в сторону. Чжоу Цзинь обидно захохотал, а Наньшэн с ухмылкой загреб трофей.

У Ше Сюаня вспотели ладони, а на кончике носа выступили крошечные капельки пота. Он сосредоточился, стараясь не смотреть на смеющихся мальчишек, и прицелился вновь. На этот раз шарик прокатился в считаных миллиметрах от цели и стукнулся о мысок сандалии Наньшэна. Снова мимо, но уже гораздо лучше.

Чжоу Цзинь, понаблюдав за ними, хитро прищурился. Плюхнувшись на землю рядом с Наньшэном, он выкатил перед собой пять шариков и закричал во все горло:

— Сюда, народ! Один к семи! У меня ставки выше!

Неслыханная щедрость тут же переманила к нему всю ораву. Наньшэн мгновенно лишился клиентов. Насупившись, он сгреб свои шарики в карман, вскочил на ноги и, ухватив Ше Сюаня за руку, втиснулся в толпу зевак, окруживших удачливого конкурента. Чжоу Цзинь к этому моменту уже успел нагрести приличную гору чужого добра.

Наньшэн бесцеремонно оттолкнул очередного замахнувшегося паренька:

— А ну в сторону! Теперь я.

Авторитет вожака был непререкаем — никто не посмел возразить. Встав на огневой рубеж, Наньшэн грозно зыркнул на Чжоу Цзиня, картинно засучил рукава майки, потер ладони друг о друга и лишь после этого достал из потайного отделения кармана особенный шарик — матовый, похожий на драгоценный нефрит. Он бережно подул на него:

— Мой счастливый. Бьет без промаха. Готовься остаться без штанов, Цзинь!

— Зубы не заговаривай! Погнали! — вызывающе вздернул подбородок соперник.

Игра началась. Ше Сюань вместе со всеми затаил дыхание, боясь упустить малейшую деталь. Наньшэн действительно стрелял мастерски. Сжавшись пружиной в пыли, он напоминал затаившегося хищника: взгляд сосредоточен, движения скупы и точны. Резкий щелчок пальцев — и нефритовый шарик пулей пробил оборону противника. Сухой стеклянный треск разорвал тишину, и толпа взорвалась восторженным воем.

Уголки губ победителя дрогнули в самодовольной улыбке, но он тут же напустил на себя равнодушный вид, будто этот триумф был для него делом будничным.

— Расставляй заново! — скомандовал он.

Щелчок, еще щелчок, удар!

Азарт захлестнул улицу. Мальчишки кричали все громче, подначивая соперников, и даже тихий Ше Сюань почувствовал, как сладко защемило в груди от общего веселья. Проиграв четыре раунда подряд, Чжоу Цзинь в сердцах сгреб оставшиеся шарики: «Все, хорош! Вечером отыграюсь!» — и ушел домой. Наньшэн напоследок крикнул ему пару колкостей, но удерживать не стал. Ребята тут же облепили победителя, требуя показать добычу. С сияющим лицом Наньшэн принялся увлеченно пересчитывать выигранные трофеи. Вдруг он поднял глаза и заметил Ше Сюаня, скромно стоявшего поодаль.

Растолкав окруживших его пацанов, он подошел ближе:

— Ну что, придешь после обеда?

Ше Сюань протянул ему зажатые в кулаке стекляшки:

— Вот, забери.

Наньшэн великодушно отмахнулся:

— Да оставь себе, это подарок. — Он широко улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. — Обязательно приходи после обеда! Я научу тебя целиться. Мы еще и не в такое играем, а уж тут мне равных точно нет!

http://bllate.org/book/39960/5086501