Готовый перевод After Raising the Little Emperor, He Always Wants to Marry Me / Вырастив маленького императора, я узнал, что он хочет на мне жениться: Глава 24

Мастер Даоюань не продержался в пыточной Управления дворцового хозяйства и суток — выложил всё как на духу. В действительности он был обычным бродячим мошенником, бродившим по свету и добывавшим кусок хлеба лишь благодаря неудержимому трёпу да подвешенному языку.

Полгода назад судьба занесла его к порогу усадьбы великого князя Жуй — Гу Чжи. Тот разглядел в шарлатане потенциал и, применив немало ухищрений, провёл его в императорский дворец, выставив мудрым старцем да великим целителем, способным врачевать самого правителя.

В действительности Его Величество ничем толком и не болел: его одолевала банальная бессонница, а от избытка драгоценных снадобий да укрепляющих отваров голова становилась тяжелой. Добавив к этому врожденную мнительность императора, нетрудно понять, почему лекарства придворных врачей казались ему бесполезными.

Даоюань же прибег к простому народному средству: дал монарху подышать дымом сожженных мятных листьев. У того мгновенно прояснилось в голове, вернулись силы, а мошенник, приправив это парочкой туманных заклинаний, окончательно убедил правителя, будто перед ним — сошедший на землю небожитель.

Увидев, что псевдоцелитель вошёл в доверие к отцу, великий князь Жуй решил ковать железо пока горячо. Он приказал Даоюаню избавиться от вернувшегося издалека седьмого брата, Гу Сю — выставить его бедствием и навеки выдворить из дворца.

И тот прибег к привычному трюку: нарисовал силуэт раствором квасцов, высушил бумагу, а затем опустил в воду с имбирным соком, якобы выявляя «лик злой звезды». Этот фокус никогда его не подводил, но в тот раз пьяный да уверовавший в собственную безнаказанность мошенник перестарался — от дрогнувшей руки силуэт принца стал до боли напоминать самого императора.

Почему Гу Чжи так ополчился на Гу Сю, Даоюань не ведал. Докапываться до сути Гу Хуну пришлось самому. И нити расследования неожиданно привели его к давнему происхождению на Празднике Долголетия, когда в Зале Первозданного Величия разъярился чёрный медведь.

Выяснилось, что его второй сын, рождённый низкой наложницей, жаждал выслужиться перед отцом и без колебаний устроил кровавый хаос в самом сердце дворца. А затаил он смертельную обиду на Гу Сю лишь потому, что в ту ночь семилетний мальчишка перехватил подвиг, который Гу Чжи так тщательно планировал для себя.

Как только Даоюань выложил правду, император Гу Хун не стал произносить длинных речей. Он приказал вырвать лживому даосу язык и пронести эту окровавленную плоть по каждому дворцовому переходу, где ещё недавно шептались о «злой звезде». Вид окровавленного языка мгновенно и навечно заставил дворец умолкнуть.

Затем обезображенного Даоюаня приволокли в покои великого князя Жуй, и на глазах у второго сына забили палками до смерти. Когда мошенник испустил последний вдох, Гу Хун не обронил ни слова о наказании для Гу Чжи — лишь велел тому сидеть подле кровавого месива, оставшегося от трупа, и размышлять над своими поступками.

Ярость правителя на даоса питалась тяжёлым недугом Гу Сю, но к самому Гу Чжи он испытывал лишь глубокое, выжигающее душу разочарование. Гу Хун понимал, что рано или поздно сыновья сцепятся за престол, но никак не ожидал, что родная кровь дерзнёт покуситься на его собственную жизнь ради власти.

Этот сын, как и он сам когда-то, не мог похвастаться знатным происхождением, и император прекрасно понимал его амбиции. Именно поэтому, едва Гу Чжи исполнилось восемнадцать, отец пожаловал ему титул великого князя второго ранга и сосватал девушку из именитого рода. Ей-богу, он дал ему куда больше, чем тот мог рассчитывать! Чего же ему не хватало? Почему он так рано вознамерился отравить отца и сжить со света брата?

Наказывая второго сына, Гу Хун сохранил видимость милосердия — ради чести венценосного рода. Высочайшим указом Гу Чжи лишили княжеского титула, разжаловали в маркизы Цзинъюань третьего ранга и сослали со всей семьёй в дикий край Линьнань, запретив возвращаться в столицу без особых повелений. Едва указ обнародовали, его кроткая приёмная мать, добродетельная наложница, тут же прилюдно отреклась от пасынка.

Больному Гу Сю старшая принцесса Гу Цзинь объявила строжайший домашний арест: ему не дозволялось подниматься с постели, пока он не проспит полные двенадцать часов. Кухню при дворце временно отстранили — все блюда принцесса готовила брату сама. Пока Седьмой принц выхаживался, Шестой принц, Гу Ю, стал частым гостем: всякий раз он притаскивал целые корзины драгоценных снадобий, присланных кланом его матери, прекрасной наложницы, а под предлогом заботы о больном нагло оставался обедать.

Ни Гу Сю, ни Хань Мочу отродясь не видывали цельных рогов носорога, ветвистых пантов и уж тем более столетнего женьшеня толщиной с увесистую редьку. Хань Мочу от подарков никогда не отказывался, приказывая сносить всё в сокровищницу. На праздники эти бесценные подношения превращались в изысканные дары для придворных чиновников — младший наставник добивался того, чтобы каждый в столице помнил: в поднебесном дворце подрастает великодушный и щедрый Седьмой принц.

— Седьмой брат, дай-ка мне тот деревянный шип. Кажется, его нужно вставить сюда.

Погожим солнечным утром Гу Ю в очередной раз сбежал с уроков старого учителя Бая и пробрался в покои брата. Для вида поспрашивав о здоровье, он перешел к главному — развлечениям и еде. От нечего делать Хань Мочу отыскал старинную книжицу о механизмах эпохи Чуньцю и вырезал мальчишкам пару подвижных крыльев из дерева. Загоревшись идеей, принцы вознамерились воссоздать давно утраченную мохистскую птицу-автоматон. Да не простую, а механического павлина — с распускающимся хвостом.

— Не сюда, — насупился Гу Сю. — Если воткнёшь сюда, шея застрянет и не сможет поворачиваться.

Затаив дыхание, мальчик осторожно вставил штифт в отверстие с другой стороны и медленно разжал пальцы. Шея птицы встала как влитая.

— Вот это да! — всплеснул руками Гу Ю. — Ай да Седьмой брат! Только вот...

Он нежно ткнул пальцем птицу в темечко. Раздался сухой щелчок, и свежеустановленная голова со стуком отвалилась.

Лицо Гу Сю мгновенно омрачилось — за сегодняшний день он крепил эту шею уже в четвёртый раз. Окинув тоскливым взглядом царивший на столе хаос, мальчик потянул Хань Мочу за рукав и тихо позвал:

— Учитель...

— Понимаю, Ваше Высочество, — с улыбкой отозвался Хань Мочу. Взяв деревянную деталь, он раскрыл чертежи и принялся искать ошибку.

— Ваши Высочества, младший наставник Хань, пожаловала старшая принцесса! — доложил слуга.

Мальчишки суматошно засновали у стола, сгребая деревяшки, и лишь Хань Мочу сохранил безупречное спокойствие.

— Седьмой брат! Почему ты снова встал с постели? Да ещё в одном нижнем платье?

Раздался знакомый строгий голос, от которого у обоих принцев поджались жилки.

— Старшая сестра, мне уже лучше, — пробормотал Гу Сю, покорно карабкаясь обратно под одеяло.

— Лучше ему! Ещё вчера вечером горел как в огне. Мне что, приказать привязать тебя к кровати, чтобы ты наконец угомонился? — Гу Цзинь сердито подоткнула край перины и смерила тяжёлым взглядом Шестого принца: — А ты почему не на занятиях? Опять сбежал?

— Старшая сестра, мой драгоценный брат так тяжело болен! Сердце изболелось, ну как я могу спокойно учиться? — Гу Ю бесстыдно заулыбался и почесал затылок. — К тому же младший наставник Хань так сведущ во всех науках, что уроки с ним ничуть не уступают наставлениям старого Бая.

От этих речей у Гу Сю аж мурашки пошли по коже. Драгоценный брат? Да Шестой принц и без всяких болезней прогуливал занятия при первом удобном случае!

Взгляд Гу Цзинь упал на упрятанный под стол деревянный сундук, из которого торчала резная птичья голова.

— Шестой брат, и вот этой «науке» ты пришёл обучаться? — Принцесса указала пальцем на ворох деревяшек и повернулась к Хань Мочу: — Младший наставник, не просветите ли, что это за очередное диво?

— Отвечая на вопрос Вашего Высочества, это деревянный змей-автоматон, — невозмутимо пояснил Хань Мочу. — Седьмой принц томится от скуки во время болезни, вот я и решил развлечь его поделкой.

— Ох, беда с вами, — вздохнула Гу Цзинь и подала знак слугам: — Подавайте обед.

В комнату вереницей вошли молодые служанки, расставив на круглом столе шесть изысканных блюд. Накинув халат, Гу Сю присел к столу. Четверо людей в уютной комнате за трапезой — атмосфера казалась по-настоящему теплой и семейной.

— Кстати, старшая сестра, а Второй брат уезжает из столицы сегодня или завтра? — спросил Гу Ю, уплетая тушёное свиное ребрышко.

— Сегодня, — ответила Гу Цзинь, раскладывая по тарелкам мальчиков сочные зелёные побеги. — Но император строго-настрого запретил кому-либо провожать его. Ты что-то задумал?

— Да ничего особенного, просто странно всё это. Седьмой брат его и пальцем не трогал, — пробормотал Гу Ю. Скривившись при виде зелени, он ловко перекинул её палочками в тарелку Гу Сю.

— Гу Ю! А ну верни обратно! — Принцесса грохнула ладонью по столу и смерила его гневным взглядом: — В твои-то годы привередничать за едой! Совсем стыд потерял?

— Не нужно, старшая сестра, я люблю зелень, — заступился Гу Сю и быстро отправил стебли в рот.

— Вот-вот, Седьмой брат обожает овощи! — подмигнул Гу Ю, за что тут же получил от принцессы затрещину.

— А ну ешь молча!

***

Настал вечер. Гу Сю полулежал на кушетке, перелистывая книги, а Хань Мочу, закатав его брючины, менял примочки на израненных коленях. На столе покоилась почти законченная деревянная птица — плод трудов младшего наставника за весь день. Впрочем, до павлина, способного распускать хвост, этой поделке было ещё ой как далеко.

— Раны на коленях затягиваются, завтра мазь уже не потребуется. А вот отваром пренебрегать нельзя, — Хань Мочу отер пальцы от снадобья, опустил штанины мальчика и подал ему пиалу с целебным зельем.

— Да ничего со мной не станется, — проворчал Гу Сю, закрывая книгу. Забрав пиалу, вечно суровый волчонок скривился с неописуемым отвращением: — Учитель... Неужели обязательно это пить? В Северных пустошах в лютые морозы я почти не болел, да даже когда оспой переболел — никаких снадобий не принимал!

— Ваше Высочество, я лично варил это зелье, — Хань Мочу поднёс пиалу прямо к губам мальчика. — Задержите дыхание и сглотните.

— Учитель... — В холодных глазах Гу Сю промелькнула редкая, детская мольба.

— Жару точно нет?

— Точно нет.

Хань Мочу вздохнул, взял пиалу и, опрокинув её, в один глоток осушил горестную жидкость. Отерев губы рукавом, он строго проговорил:

— В последний раз.

— Угу, — кивнул мальчик.

Убрав со скомканных простыней книги, Хань Мочу уложил принца и заботливо подоткнул одеяло:

— О чём желаете послушать сегодня, Ваше Высочество?

— Расскажи, учитель, как ты превратил силуэт принца на свитке в фигуру императора, — прищурился Гу Сю.

— Не я изменил рисунок, Ваше Высочество, — ответил Хань Мочу. — Просто нашёлся человек, возмущённый несправедливостью к вам.

— И кто же это?

— Тот, на кого вы бы никогда не подумали. — Наставник тепло улыбнулся и коснулся лба мальчика: — Считайте, что это Небожители явили своё милосердие.

— Не хочешь говорить — не надо, только не глумись надо мной, как над Шестым братом, — буркнул Гу Сю, но под ласковым прикосновением наставника его веки отяжелели, и он быстро погрузился в сон.

На самом деле Хань Мочу и сам не знал, чья именно рука исправила рисунок, однако к той самой роковой службе он начал готовиться давным-давно.

Ещё месяц назад под предлогом получения снадобий он отправился в Придворную лекарню и по пути «совершенно случайно» столкнулся с главой Императорской астрономической обсерватории, господином Ван Сином. Когда у Хань Мочу имелась чёткая цель, очаровать собеседника и притвориться старинным приятелем для него не составляло ни малейшего труда.

Коротая время за ожиданием отваров, они пустились в неспешную беседу, и Хань Мочу невзначай завёл разговор о бродячих мошенниках, с которыми сталкивался в юности. Он подробно описал астроному фокусы шарлатанов: проявление призрачных силуэтов на бумаге, добывание снадобий из пустого воздуха, добыча огня голыми руками.

Чем больше Ван Син слушал, тем отчётливее узнавал в описаниях фальшивого святого Даоюаня. В душе астронома закипела лютая ненависть — ему не терпелось сдёрнуть благочестивую маску с этого пройдохи и втаптывать его в грязь до конца дней. Точно так же к даосу относился и главный придворный лекарь Чжан Цзи: из-за деревенского проходимца и Астрономическая обсерватория, и Лекарня полностью утратили доверие правителя.

Позже через слухи от евнуха из Дворца Нефрита и Таинства Хань Мочу разузнал, что Даоюань приказывал доставить из города жжёные квасцы. Этого хватило, чтобы младший наставник без труда догадался, какую именно подлость готовит лжецелитель.

Не выдавая себя, Хань Мочу лишь пустил нужные слухи среди придворных. Заодно он подбросил улики по давнему делу о чёрном медведе управляющему Управления императорскими зверями, который едва не лишился головы из-за того происшествия. Сделав это, младший наставник умыл руки и стал терпеливо ждать, пока запущенный им механизм сработает сам собой.

Проворачивая эту комбинацию, Хань Мочу не раз мысленно поражался тому, насколько топорно великий князь Жуй расставил свои сети — и заботливо помог довести эту ловушку до логического финала, превратив её в капкан для самого затейника.

Гу Сю уже крепко спал. Загасив лишние светильники, Хань Мочу присел у стола и при свете единственного масляного ночника принялся прилаживать хвост к деревянной птице. Из-за нехватки подходящих брусков хвост павлина выходил куцым — от силы вершков пять в длину.

Когда на следующее утро Гу Сю открыл глаза, прямо у его изголовья восседал деревянный павлиний замок — пускай с коротеньким, но пышно распущенным хвостом. А рядом, уронив голову на сложенные на столе руки, тихо дремал Хань Мочу.

С наступлением зимы повальная моровая язва в столице вспыхнула с новой силой. Счёт погибшим пошёл на тысячи, и пока лекари беспомощно разводили руками, на шумном городском рынке неожиданно открылась скромная лекарня под названием «Сухэ».

В ней был всего один врачеватель — статный и благообразный юноша. Лечил он исключительно от морои. Порция его отвара стоила гроши — всего двенадцать медяков, и после трёх приёмов восемь из десяти больных полностью выздоравливали. В считанные дни весть о чудесном лекаре разнеслась по всему Бяньцзину.

В день зимнего солнцестояния префект столичной губернии Цзян Ли доложил о снадобье правителю. Обрадованный Гу Хун тут же повелел приставить юношу к дворцу. И юный врачеватель вошёл в императорскую обитель, став перед Залом Провозглашения Политики во время утреннего приёма.

Император внимательно разглядывал стоявшего перед троном человека: тот был облачён в поношенный халат с узкими рукавами, волосы заколоты простым деревянным гребнем, а через плечо перекинут потёртый лекарский сундучок. Голову он держал опущенной, однако глаза под веками так и бегали, с любопытством рассматривая убранство зала.

— Кхм-кхм, — поднёс ладонь к губам Гу Хун, намереваясь приструнить дерзкого юношу.

Но тот вдруг со всего размаху рухнул на колени и с треском приложился лбом о каменный пол:

— Простолюдин Су Чэ приветствует Его Императорское Величество! Да живёт император тьму лет, тьму тьмущую лет!

Подобная деревенская непосредственность вызвала у присутствовавших вельмож сдавленные смешки. Подавил смешок и сам Гу Хун, небрежно повелев:

— Встань, господин Су, к чему эти церемонии.

— Покорно благодарю, Ваше Величество! — Су Чэ неуклюже карабкался на ноги и замер, опустив голову.

— Ведомо ли тебе, Су Чэ, зачем мы призвали тебя?

— Э-э... Префект Цзян сказывал, будто бы требуется изгнать моровую язву из императорских палат, — ответил Су Чэ, похлопав по сундучку. — Вот только... к кому мне обращаться за платой за вызов?

Придворные не выдержали и хохотали уже в голос. Гу Хун тоже расплылся в улыбке:

— Так и есть. А во сколько же ты оцениваешь свои труды?

— Плата за снадобье — тридцать шесть медяков с души, — принял разгибать пальцы лекарь. — За осмотр — по одному ляну серебра, а ежели болящий совсем плох, то ещё триста монет сверх того.

— Стало быть, ты не жаден, — откликнулся Гу Хун. В душе император забавлялся над алчностью простолюдина, однако сохранял благочестивый вид. — Что ж, если одолеешь болезнь в палатах, мы не только выплатим тебе всё до единой монеты, но и пожалуем сотню лянов чистого золота в награду!

Услышав о золоте, Су Чэ грохнулся оземь и забился в отчаянных поклонах, лопоча от страха и восторга:

— Благодетель! Благодарю Ваше Величество! Век не забуду вашей милости!

Именно эта мелочная жадность и неуклюжесть провинциального коновала окончательно усыпили бдительность императора.

Получив высочайшее дозволение, Су Чэ откровенно и беззастенчиво зашастал по императорскому дворцу. Он не только искоренял моровую язву, но и потайными тропами наведывался к знатным особам: врачевал срамные недуги, составлял омолаживающие снадобья и набивал кошелёк золотишком. Шатаясь по переходам, он наконец добрался и до Дворца Возвращающихся Облаков, где обитала свита Седьмого принца.

Погожим тёплым вечером Су Чэ, звеня содержимым сундучка, постучал в ворота Дворца Возвращающихся Облаков. В просторной, но заваленной свитками зале его встретил Хань Мочу, уже приготовивший свежий чай.

— Эх, Цзырань, сколько лет, сколько зим! — непринуждённо протянул гость и бесцеремонно опустился на свободное место среди свитков.

Гу Сю с удивлением отметил, что этот лекарь оказался единственным человеком, чьё лицо при виде хаоса в покоях наставника не выразило ни тени изумления.

— Ты бродишь по дворцу уже неделю, а нанести визит сподобился только сейчас? — Хань Мочу налил ему пиалу ароматного напитка и повернулся к мальчику: — Ваше Высочество, перед вами лекарь Су Чэ, о котором я вам рассказывал.

Су Чэ осёкся. Посмотрев на смуглого мальчика с ледяным, колючим взглядом, он опасливо потянул Хань Мочу за край халата и прошептал:

— Слушай, Цзырань... А он у тебя не кусается?

— Су Чанжу, — предупреждающе сдвинул брови наставник.

Лекарь мгновенно подтянулся и с глубоким поклоном проговорил:

— Простолюдин Су Чэ приветствует Его Высочество Седьмого принца.

— Учитель Су, не стоит церемоний, — Гу Сю поддержал его под локоть, постаравшись придать своему взгляду максимально доброжелательное выражение.

— Разве ты не собирался вести жизнь отшельника на горе Сотни Чаев? Зачем тебя принесло в столицу? — Хань Мочу придвинул к нему пиалу.

— Эх, так Учитель И прогнал! — поморщился Су Чэ и развалился на заваленной фолиантами кушетке. — Учитель молвил, что из-за дождливого лета в столице вспыхнет язва, вот и выставил меня за дверь. Да приказал помочь тебе, чтобы ты поскорее закончил свои дела.

Хань Мочу посмотрел на принца, затем перевёл взгляд на гостя:

— Как поживает Учитель?

— Да что ему сделается! Цветёт и пахнет. Кабы госпожа Сунь Янь не упёрлась рогом, наш старикан давно бы уже женился, — хохотнул Су Чэ. Вдруг его взгляд упал на деревянного павлина: — Полноте, Цзырань! Сколько лет прошло, а твои руки по-прежнему растут не из того места! Зачем ты вырезал эту общипанную куру?

— Это павлин, — чеканно выговорил Хань Мочу.

— Какой ещё павлин?! Ты же видел живых павлинов, с чего вдруг такое убожество? — Су Чэ повертел поделку в руках и уставился на Гу Сю: — Скажите, Ваше Высочество, ну разве это похоже на благородную птицу?

— По-моему, вышло замечательно, — со стальными интонациями произнёс Гу Сю. Его взгляд стал настолько пронзительным, что лекарь поневоле вздрогнул от нахлынувшего холода.

Спеша разрядить обстановку, Су Чэ полез в потайное отделение сундучка и извлёк небольшую резную шкатулку.

— Вот! Учитель просил передать. Сказал, ты уехал, так и не вкусив летних плодов, вот он и засушил для тебя вяленые персики да сливы. Мне даже попробовать не дал, жадина!

При виде сладостей в глазах Хань Мочу затеплился мягкий свет. Пред ним всплыли воспоминания о годах, проведённых на горе Сотни Чаев. Каждое лето, когда в саду созревали плоды, Учитель И возился с двумя сиротами: усаживал по очереди мальчишек себе на плечи, позволяя сдёрнуть по три сочных фрукта. Ежели кто озорничал и не желал слезать, то лишался своей доли на целый год! И даже когда ученики выросли, старец продолжал баловать их, точно малых дитятей.

Уезжая прошлым летом, Хань Мочу печалился, что урожай ещё не созрел, и думал, будто не попробует родных плодов ещё лет десять. Но эта шкатулка несла в себе иной вкус — непередаваемое ощущение того, что о тебе помнят и любят.

Взяв из коробки вяленую сливу, Хань Мочу бездумно отправил её в рот. В то же мгновение дикая, вышибающая слёзы кислица обожгла язык. Наставник содрогнулся и зашёлся в кашле:

— Кхм! О Боги, какая кислятина!

Наспех схватив пиалу с горячим чаем, он попытался ополоснуть рот, но от сочетания обжигающего кипятка и выедающего кислого сока его глаза мгновенно налились слезами.

Су Чэ сочувственно покачал головой:

— Эх, Цзырань... Недаром Учитель предупреждал, что от его подарка у тебя слёзы из глаз брызнут!

— Су Чанжу... — Хань Мочу медленно отёр слёзы, опасным шепотом произнеся: — Ты ведь знал, верно?

— Ей-богу, не знал! — Су Чэ отшатнулся к стене. — Я же ни одной не попробовал! О, кстати, Цзырань, а сколько у тебя осталось пилюль Беспредельности? Ежели выпил всё, я принёс ещё флакон...

— Не заваривай зубы. Ты знал, что сливы кислые? — Хань Мочу сгрёб лекаря за отворот халата.

— Хань Цзырань, побойся неба, я правда ни сном ни духом! — Су Чэ вцепился в его запястье, оттолкнулся ногой от резного сундука и выскользнул из хватки. — Ваше Высочество! Поглядите на него! Разве гоже младшему наставнику распускать руки в присутствии принца?!

Лекарь ткнул пальцем в сторону молчаливого мальчика, надеясь найти у него защиту. Гу Сю одарил лекаря равнодушным взглядом и демонстративно отвернулся.

Седьмому принцу было совершенно плевать на судьбу несчастного Су Чэ. В конце концов, кто просил этого коновала называть усердные труды его учителя «общипанной курой»?

Су Чэ встретился взглядом с ласково улыбающимся Хань Мочу, и его сердце ушло в пятки.

В лучах заходящего солнца над Дворцом Возвращающихся Облаков раздался вопль, полный нечеловеческих страданий.

http://bllate.org/book/39891/5182619