Готовый перевод My Rival's Gaze Turns Obsessive / Взгляд заклятого врага: история одержимости: Глава 15

Пип...

— Ты почему здесь?!

Резкий окрик вырвал Чу Цзинте из оцепенения. Она растерянно посмотрела на приближающегося врача, словно наблюдая за бесконечным кошмаром, от которого невозможно проснуться. Я спрашиваю, почему ты здесь? Вокруг сбегалось всё больше людей, лица их были полны гнева, а слова — острыми, как лезвие. Она тревожно пятилась назад, видя, как жутко мерцающее красное лезвие скальпеля подбирается к ней всё ближе и ближе...

— Нет! — с испуганным стоном она перевела дыхание, и едва стихли последние слова, как зашлась в жутком кашле: — Я... кхе... кхе! Где... где это я?

— Ты очнулась.

Чу Цзинте на мгновение замерла, внезапно осознав, что прижата к спине Гу Минлай. Вместе с памятью возвращалась и утихшая было боль. Девочка судорожно втянула воздух, думая про себя, что уж лучше бы её зарезали в том кошмаре.

— Вертолет будет еще нескоро. — Гу Минлай с трудом пробиралась вперед к открытому пространству. — Я кое-как обработала твои раны, ты как?

Глядя на руку, замотанную краем одежды, словно праздничный цзунцзы, девушка на миг замолчала, после чего с неподдельным сожалением произнесла:

— Кажется, на этот раз умереть не выйдет.

— ...Ты что, жить надоела?

— Какая гадость, вообще-то это называется уйти из жизни из-за несчастной любви.

Уйти из жизни в твоем гробу. Гу Минлай едва не рассвирепела от злости: она тут полдня тряслась от страха, а эта девчонка, оказывается, жалеет лишь о том, что не подохла побыстрее?

— Да шучу я, шучу, не сердись. — Заметив недовольство собеседницы, Чу Цзинте с унылым видом ткнула её в ухо: — Ну прости меня, м? Я... Ой!

Да что такое.

— А ведь мы и правда можем умереть здесь... — бормотала она, и дыхание её было таким слабым, казалось, оно оборвется в следующую же секунду: — Лайлай, как думаешь, такие люди, как мы, могут дожить до старости?

Для таких жалких, несчастных, одиноких людей единственный способ выжить — позволить самой жизни безжалостно растерзать их, чтобы в итоге прийти к исходу, когда даже умереть по собственной воле не получается...

— Если ты сейчас же не заткнешься, на этот вопрос сможет ответить только сам Бог.

— ...

Бог, ха. Чертов Бог. Оперативник горько усмехнулась, и от каждого вздоха по всему телу вновь разлилась жгучая боль, от которой она замерла неподвижно. Уткнувшись носом в пропитанный кровью аромат цветов дарджилинга, она застыла без движения, и даже её последнее бормотание слилось с расплывчатым вздохом.

— Лайлай, твои кости так больно впиваются в меня.

— Терпи.

— Больше не могу, у меня сейчас болит абсолютно всё...

— Да как же ты до сих пор не околела от боли?

— Почему я обязательно должна умереть раньше тебя?

— Потому что ты дура.

Причем клиническая. Гу Минлай сохраняла бесстрастное выражение лица, бросив Чу Цзинте, что та — круглая дурища на всем белом свете, которая рано или поздно сама себя в грош вобьет по собственной глупости. И тут же получила укус в шею: вцепившись, словно дикий волчонок, она принялась терзать острыми зубами нежную кожицу на боковой стороне чужой шеи.

— Ссс... Спорим, я сброшу тебя отсюда?

Не спорим. Девочка грозно разжала зубы и, уткнувшись в плечо спутницы, обиженно засопела: — Гу Минлай, тебе запрещено называть меня дурой.

— С чего тебя вообще волнует этот вопрос?

— Потому что я непременно проживу дольше тебя.

Тогда ты всё равно останешься самой глупой старой каргой на этом свете. Гу Минлай беспомощно покачала головой и, прислушиваясь к всё более замедляющемуся дыханию за спиной, смутно вспомнила то долголетие, о котором та твердила бесчисленное множество раз...

Тц, чего доброго, оба помрем молодыми.

...

Я не должна была позволять ей уходить, — мрачно думала Чу Цзинте, глядя на белые лампы дневного света под потолком. Пусть ненавидит меня, пусть питает ко мне отвращение — если бы я только знала, что она так наплевательски отнесется к собственной жизни, если бы знала, что она предпочтет бросить всё ради спасения этого человека, если бы знала, как глубоки её чувства...

Я должна была запереть её взаперти. Нервным движением она хрустела суставами пальцев, и свет в операционной померк как раз над безымянным пальцем. Множественные переломы костей по всему телу и вывихи суставов, легкое сотрясение мозга в сочетании с ушибами мягких тканей различной степени тяжести, но самое серьезное — повреждение внутренних органов, которое грозит инвалидностью... Лечащий врач монотонно перечислял состояние пациентки, и фраза «еще не полностью вне опасности» прозвучала как удар молнии по голове.

Она... умрет? Чу Цзинте не находила в себе сил задать этот вопрос. Накопленный гнев переплавился в удушающий, захлестывающий страх, который непрерывно сдавливал ей грудь, заставляя смотреть в лицо неоспоримому факту: Чу Цзинте может покинуть её навсегда.

Мысли невольно унеслись в прошлое — в такую же холодную дождливую ночь, когда её шестилетняя сестренка лежала в одиночестве на ледяном операционном столе, а из раны на шее сочиться алая кровь... До того дня они даже не встречались ни разу.

Как можно испытывать жалость к совершенно незнакомой девочке? Восемнадцатилетняя Чу Цзинэ не смогла бы, но нынешняя наследница семьи Чу до смерти перепугана. Ради чего вообще всё это? Она безвольно опустила голову, даже не заметив, когда подошел Цзи Юй.

— Ты собираешься войти и навестить ее? — мягко поинтересовался врач, за внешним спокойствием которого скрывалась бездонная, никому не ведомая тьма. — На этот раз А-Чу ведет себя чересчур опрометчиво.

Разве дело только в опрометчивости? Шаги Чу Цзинэ были тяжелы до невозможности. Глядя на эти погруженные в сон глаза, она ощущала, как внутри ее тела что-то шевелится. То ли в желудке, то ли в пищеводе — не разобрать. Быть может, в сердце? Расстояние от желудка до сердца всего шесть сантиметров — точно так же, как между ней и Чу Цзинте в этот самый момент.

Так близко и в то же время так далеко. Чу Цзинэ чувствовала, что больше не в силах выносить это. Она не могла простить Чу Цзинте того, как та раз за разом калечила себя ради Гу Минлай, и потому из ее горла вырвался неконтролируемый, чужой звук: ощущение было таким, будто она проглотила целый океан — сперва тихий и безмятежный, позволявший ей прижаться к груди ненавистной младшей сестры и жаловаться на сегодняшнее ненавистное солнце.

Но теперь этот океан бушевал грозами и сотрясался от ураганных ветров. И в тот момент, когда воды раскалывались надвое, она уловила доносившийся из собственных глубин аромат ирисов — точь-в-точь такой же, каким пахло от Чу Цзинте. Этот запах лишал ее рассудка, пробуждая жгучее желание разорвать человека на части и пожрать его целиком.

Моя сестренка. Моя Цзинте.

Чу Цзинэ была не в силах проронить ни единой слезинки. Раз нечего сказать, уходи скорее, ладно? — напоминал ей стоявший рядом Цзи Юй. — А-Чу сейчас очень слаба, ей нужен абсолютный покой.

— ...Ты только и можешь, что нести эту чушь, находясь здесь?

Разозлилась, значит.

Врач легко усмехнулся, ничуть не задев его показной гнев: — Каждый день мы носим на себе около сорока триллионов бактерий, что в десять раз превышает общее количество клеток в организме. Хотя дезинфекция способна предотвратить подавляющее большинство угроз, само человеческое тело — это ходячая свалка.

— Угадай, сколько скверны перебралось на А-Чу за те несколько минут, что ты здесь пробыла? Ах, я чуть не забыл, что благородная наследница никогда не обращает внимания на столь незначительные мелочи, не говоря уже о жизни и смерти собственной сестры?

Увидев, как сузились зрачки женщины, Цзи Юй лишь понизил голос: — Или, может быть...

Пип-ту. Пип-ту.

— Она вовсе тебе не сестра.

Пип...

Это был звук кардиографа, на долю секунды выровнявшегося в прямую линию. Не успев даже содрогнуться от ужаса, Чу Цзинэ вытолкали из палаты. Начался новый круг реанимации, и она оцепенело смотрела на вновь замигавший красный огонек, в то время как в ее голове сам собой прорастал дикий, абсурдный замысел.

— Конечно же, она не может быть мне сестрой... — бормотала она, прикрывая рот ладонью, а падающие сверху отсветы красной лампы искажались, принимая форму багровой крови. — Ведь в конце концов, то похищение...

— Я же собственными глазами видела, как ее уводили.

-

Фу Эр уже очень давно не бывала в детском доме.

Глядя на покрытые ржавчиной тусклые иероглифы Ангельские крошки, она на секунду погрузилась в оцепенение. Стремление избегать опасности заложено в человеческой природе на уровне инстинктов, и с тех пор, как ее удочерили нынешние родители, она почти не вспоминала о времени, проведенном здесь — о тех кошмарных днях.

Собравшись с духом, она толкнула скрипучую дверь. В лицо пахнуло застоявшейся пылью, но если принюхаться, сквозь нее пробивался едва уловимый сладковато-гнилой запах металла или крови, больше всего напоминавший полуденные часы из ее детства: жемчуг и леденцы призваны воспевать счастливое детство сирот, однако кровопролитие и насилие выстроили фундамент войны маленькой Фу Эр.

...Моей личной войны. Фу Эр поджала губы, глядя на одиноко ссутулившуюся в углу фигуру. Солнечный свет скользил по его дряхлой коже, заставляя усомниться в том, не затерялась ли его душа где-то на задворках бытия.

Почему он так постарел? Девочка нахмурилась, а затем услышала хриплый голос, напоминавший скрип порванного меха: — Ты... как?

Здесь?

Фу Эр и сама не понимала, зачем приперлась сюда — запоздалая правда не имела для нее ровно никакого значения. Кажется, сейчас ты устроился неплохо, м? — старый директор снова закашлялся. — Пришла отомстить?

Фу Эр хранила молчание: ее месть завершилась в тот самый миг, когда она разрушила его репутацию. Кто бы мог подумать, что любящий и щедрый директор на самом деле был морально разложившимся садистом? Возвышаясь над ним, она смотрела на него свысока — точно так же, как он когда-то смотрел на нее.

— Скажи мне, где ты впервые встретил меня?

...

Прошло около получаса, прежде чем она выбралась из стен детского дома. Глядя на солнце в зените, Фу Эр ощутила совершенно беспричинный холод. Выходит, это было преднамеренное... убийство? Но если дело обстояло так, то причем здесь Чу Цзинте? Какая роль отводилась Чу Цзинте в этом заговоре?

Жить с настолько ясным рассудком — поистине тяжкое бремя, подумала она с вздохом. В наушниках раздался заботливый голос матери, но всплывшее в ленте новостей срочное сообщение мгновенно отвлекло ее внимание.

— Мам, со мной всё в порядке, я просто вышла прогуляться, я же не маленькая...

— Вчера примерно в двенадцать сорок пополудни на Шоссе Юньчэн произошло серьезное дорожно-транспортное происшествие.

— Авария? Какая авария? Я же говорю, ты зря переживаешь, я внимательно смотрю на светофоры...

— В результате аварии один человек погиб на месте, еще двое получили ранения, причем водитель скончался от полученных травм, а вторая пострадавшая по фамилии Чу уже доставлена в больницу.

Фу Эр замерла. Она остолбенело коснулась наушника, силясь отыскать в услышанном хоть малейший намек на шутку. Эх, нынешняя молодежь вечно заставляет за себя волноваться! — продолжал щебетать голос на том конце провода. — С чего бы вдруг у машины на ровном месте отказали тормоза? Говорят, пострадавшая — какая-то богатая наследница, как ее там... Цзинте?

И в этот самый миг. Только в этот самый миг.

— Почему ее тело пробирает до костей леденящим холодом?

Глава 14. Черствая любовь, задохнувшаяся в извращенной ненависти.

Первая народная больница Юньчэня, палата повышенной комфортности.

[Как странно.] Следя за скачками графиков, Купидон, годами просидевшая в глубоком подполье, наконец подала голос: [Почему уровень симпатии у цели задания продолжает падать?]

http://bllate.org/book/39713/5032087