Готовый перевод My Rival's Gaze Turns Obsessive / Взгляд заклятого врага: история одержимости: Глава 8

Она любила носить длинные голубые платья без рукавов, такие же ясные, как летнее небо.

Она могла из-за пустячной обиды сорваться и устроить драку с той компанией избалованных мажоров.

Напившись глубокой заночь, она неизменно начинала рассуждать о вчерашних звёздах.

Она обожала черничные блинчики…

«От начала и до конца, — думала Юй Тан, — от начала и до конца я ошиблась лишь в одном: в ирисах. Нет-нет, возможно, и во многом другом». Раненый взгляд Чу Цзинте давал ей понять, что она заблуждалась с самого первого и до последнего дня.

«Почему в твоих глазах я вечно кажусь такой презренной?» — думала Юй Тан, когда дверь больничной палаты постепенно закрывалась. Казалось, ещё чуть-чуть — и она достигнет предела, но для той это выглядело лишь фальшивой игрой на публику, бессмысленным стоном беспричинной хандры... Полуденный свет падал на завядший букет ирисов, и Юй Тан была уверена, что давно уже угодила в ловушку.

Разве может человек собственными руками вскрыть собственное сердце?

У Юй Тан не было ответа. Она лишь заторможенно, отрешённо смотрела на новенькую книгу, которую некогда подарила ей на день рождения Чу Цзинте. Бумажные страницы казались стёртыми временем, а края давно пожелтели...

«Я знаю, что ты приблизилась ко мне лишь ради минутной выгоды». Девочка из воспоминаний смотрела на неё уверенным взглядом, и бабочка на её шее казалась живой, будто готовой прорасти плотью и кровью: «Впрочем, неважно. Рано или поздно ты добровольно отдашь мне всё, что имеешь».

А Юй Тан тогда лишь смеялась. Она никогда не думала, что сможет кого-то полюбить, и даже не мечтала, что кто-то полюбит её. Она просто упрямо, шаг за шагом, осторожно раздвигала плавающий между ними тонкий лёд — кто же знал, что однажды она, точь-в-точь как героиня той книги, сорвётся в пропасть?

[Я не питаю на твой счёт никаких иллюзий. Я знаю, что ты глупа, легкомысленна и пуста в голове, но я люблю тебя. Я знаю, что твои цели и стремления банальны и заурядны, но я люблю тебя. Я знаю, что ты посредственна и ничем не примечательна, но я люблю тебя.]

[Подумать только, как это смешно: изо всех сил стараясь полюбить то, что нравится тебе, я терпела муки и скрывала своё истинное «я». Я знала, как сильно ты боишься ума, и делала всё возможное, чтобы казаться круглой дурой, ничем не отличающейся от остальных твоих знакомых...]

Юй Тан оставалось лишь смириться.

Глава 7. «Ты же знаешь, что я просто слишком сильно дорожу тобой, правда?»

Чу Цингэ всегда испытывала к Чу Цзинте двоякие, скрытые от посторонних чувств: уродливую привязанность, презрение, неописуемую жажду контроля. Казалось бы, безобидное попустительство на деле служило благодатной почвой для взращивания жестокости. Её младшая сестра, ровно как того желала Чу Цингэ, превратилась в глупое и высокомерное создание, чьё хрупкое тело не вынесло бы ни единого жизненного шторма... точь-в-точь как бабочка.

Прекрасная, несведущая голубая морфо. Ах, Чу была для неё хрупким небосводом, дрожащим на краю пропасти, а на расстоянии вытянутой руки манящим, запретным небом. Она всегда считала себя хозяйкой положения, но теперь, в это самое мгновение —

— Прошу прощения, рука соскользнула.

Девочка смотрела на спешно прибывшего человека со злой усмешкой, и её безмятежное лицо наконец исказилось до боли знакомым выражением:

— Телефон просто упал, чего у тебя такое лицо? Неужели ты на самом деле...

Хлоп!

— ...боишься?

Остальные три слова обрывочно вылетели из паузы между глухими ударами плоти о плоть. Гортань Чу Цингэ судорожно задвигалась. Внезапно она перевела взгляд на безмолвного свидетеля, забившегося в угол, и впервые в жизни выпалила слова полные жестокости и мрачной злобы:

— Проваливай!

Юй Тан закусила губу:

— Я...

— Проваливай! Если не хочешь, чтобы твоё происхождение внебрачной дочери стало достоянием общественности, немедленно убирайся отсюда!

Её зрачки сузились, и напоследок она бросила на Чу Цзинте сложный взгляд: смутное, унизительное упрямство, смешанное с безграничным, глубоким раскаянием и досадой, всё разом подступило к горлу, глухо отзвавшись тяжёлым вздохом — щелк. Дверь палаты закрылась.

Чу Цзинте снова повернула голову. Уловив исходящий от женщины тяжёлый запах крови, она с неудовольствием сжалась, отдёргивая руку, которую та успела перехватить:

— Больно...

— Больно?

— Значит, тебе тоже знакома боль? — сквозь зубы процедила Чу Цингэ, делая шаг за шагом вслед за отступающей девушкой. — Что, забавляло водить за нос собственную сестру?

— Чу Цингэ...

Чу Цингэ опустила голову. Покрасневшими глазами она уставилась на несмытые следы от ударов на тонкой шее девушки — всего мгновение назад, не прошло и трёх секунд, как до неё наконец дошло, откуда брался этот её беспричинный гнев: она злилась на то, что та так бездумно калечит себя, злилась на её детскую наивность и упрямство...

— Чу Цзинте, если ты ещё хоть раз пострадаешь из-за Гу Минлай, клянусь, я расторгну помолвку.

...Она злилась на то, что ради совершенно чужого человека та подвергает себя смертельной опасности.

Дыхание мгновенно оборвалось. Руки женщины, сильные и точёные, обвивали плечи, опускаясь к пояснице — её ладони целиком закрывали спину.

[Пышущее жизнью, мягкое тело, глубокая душа, прекрасный бриллиант. Я должна была завидовать ей, и если бы это было возможно, я бы с радостью сожгла её дотла: растворись же тихо, бесшумно, сестрица. Исчезни из моего мира вместе со своим ослепительным, причиняющим боль сиянием, Чу Цингэ.]

[Жаль только, что я не огонь, от высокой температуры я и сама разрушусь. Раз уж так, думала я, может, лучше выбрать любовь? Любить боль, которую она мне приносит, любить её расплывчатые черты, любить её до тех пор, пока даже одна соломинка не сломит всё то, на чём держится мой хрупкий мир...]

[За моим ветреным фасадом прячется бабочка, отчаянно выбравшая саморазрушение. Она вскармливает меня сладостью своей нежной плоти и крови, поэтому во мне всё же преобладает нежность к ней: возможно, любовь способна сделать человека драгоценным. Но я никогда не стану драгоценной.]

Никогда.

— Отпусти меня... — вырывалась Чу Цзинте, почти до крови раненная её признаниями, поднятыми со дна этого объятия. Она избегала смотреть на неё, точно так же, как бегут от палящего солнца; однако даже не глядя на неё, она всё равно видела её, подобно тому, как люди смотрят на светило: стекло не способно выдержать яростного блеска бриллианта.

Заметив сопротивление, Чу Цингэ на мгновение искривила лицо в уродливой гримасе. «Ты не имеешь права меня ненавидеть, — думала она, сжимая её плечи. — Ты должна всегда смотреть на меня, должна падать, должна страдать, должна со слезами раскрывать свои раны своей единственной сестре, потому что только так, только ради этого...»

— Не вини меня, А-Чу. Ты же знаешь, что я просто слишком сильно дорожу тобой.

«...Тогда твоя нежность и утешения покажутся предрешенными небесами, неотвратимыми».

***

— Вот ваше расписание на сегодня, прошу ознакомиться.

— Госпожа Гу, — ассистентка с опаской взглянула на своего директора. — Из родового гнезда пришли новости.

Шуршание перелистываемых страниц оборвалось, сменившись бесстрашным:

— Мм?

— Утреннее уведомление. Говорят, вас приглашают на банкет по случаю дня рождения Старейшины Гу, который состоится через полмесяца.

День рождения... Сколько лет прошло с тех пор, как она в последний раз слышала это слово.

— Я поняла, — спокойно ответила Гу Минлай. Воспоминания о родовом имении давно выцвели, покрылись пылью — точно так же внезапно очнувшийся ото сна человек никак не может вспомнить, какие муки он пережил в кошмаре. — Есть ещё какие-нибудь дела?

— ...Госпожа Чу просила напомнить вам, чтобы вы не забыли выполнить данное обещание.

Кончики её пальцев слегка поджались, она кивнула, показывая, что услышала. Прошло уже несколько недель с того дня, как она навещала больницу; она не стремилась узнавать, что произошло после её ухода, но всё равно невольно вспоминала дерзкие слова той девушки: «Лай-Лай, без твоей любви я умру».

Гу Минлай знала, что снова думает о ней. Но ничего не поделаешь — Чу Цзинте была до умиления послушной: стоило вспомнить её яркие, пылающие глаза или то, как она отвечала на сообщения в любую минуту... Зная, что у Гу Минлай есть несгибаемая гордость, она приберегала своё упрямство где-то глубоко внутри, сдерживая бунтарский нрав.

Даже их шутливое пари из книги Стапятидесяти маленьких правил для влюбленных оказалось настолько милым, что злиться на него было просто невозможно:

— Лай-Лай, почитай мне книжку.

— Лай-Лай, послушай со мной песню.

— Лай-Лай...

— Побудь со мной.

Девочка подпирала подбородок рукой, и её затуманенный взгляд выдавал опьянение даже через экран телефона:

— Полетели со мной в Антарктиду смотреть на звёзды.

— Давай я отвезу тебя в Антарктиду, м?

— ...

— Чу Цзинте, — бросив взгляд на стопку документов рядом, Гу Минлай словно по наитию решила продолжение видеозвонка. — Ты случайно не сбежала из психиатрической больницы?

— Именно. Я только что вырубила всех медсестёр в палате. А сейчас лечу на самолёте путешествовать по всему миру.

Ха.

— Чу Цзинте, ты пьяна.

— Я не пьяна. Я могу выпить тысячу чашек и не опьянеть! — автоматически возразил Оперативник, гордо задрав голову при звуке скептического: «Неужели ты такая сильная?». — Угу. Наша госпожа — сильнее всех на свете.

— И почему же эта сильная госпожа Чу захотела смотреть на звёзды именно со мной?

— Потому что...

Потому что...?

Чу Цзинте осеклась. Безумный хоровод мыслей бурлил и пенился в голове, превращаясь в розовые леденцовые пузырьки и красных крылатых птичек. Она шлёпнула себя по лбу: хлоп-хлоп — пузырьки лопнули, птички испуганно разлетелись, и перед ней осталось лишь надувшее губы лицо Гу Минлай, невероятно сердитое.

— Не-ненавижу тебя... — бормотала она что-то невнятное: — Вонючая ледышка, вредная ледышка, вечно всех обижаешь...

Гу Минлай приблизила телефон к лицу:

— Мм? Что ты говоришь?

Благородные черты женщины стали ещё чётче. Чу Цзинте завороженно смотрела на эти глаза, которые одновременно пугали её и приносили боль. Маленькие Гу Минлай одна за другой обретали живые эмоции: недовольная Минлай, холодная Минлай, кусающая губы и роняющая слёзы Минлай... Лай-Лай. Минлай. Гу Минлай.

— Сколько же тут Лай-Лай, у меня сейчас голова взорвётся... Я хочу, чтобы Лай-Лай пошла со мной смотреть на звёзды. Я ведь очень сильная, я поведу самолёт и отвезу Лай-Лай на Северный полюс...

— Но раз тут столько Лай-Лай, так много-много... Я заберу с собой только одну счастливую Лай-Лай... А остальные мне вовсе не нужны.

Уголки губ Гу Минлай чуть расслабились, и ей вдруг захотелось подразнить эту захмелевшую бабочку:

— Ну а если так, то оставшиеся Лай-Лай умрут.

— П-правда? — та явно испугалась, и в голосе послышалось множество сомнений: — Лай-Лай... умрёт?

— Наверное, — ответила она, и, вспомнив что-то, в глубине её глаз на миг промелькнула тень. — Если тебя кто-то бросил, разве это не то же самое, что умереть?

Чу Цзинте замерла. Она завороженно вглядывалась в человека перед собой, словно пытаясь вытащить наружу хитрую самозванку или скрытного палача:

— Если так подумать, то я ведь тоже умирала столько раз.

http://bllate.org/book/39713/5032080