Готовый перевод His Highness Decides to Seize the Throne / Пятый принц: путь к престолу и сердцу наставника: Глава 10

Если рассуждать здраво, опираясь на поддержку влиятельного рода и будучи матерью императорского сына, прояви Сянь-фэй хоть каплю ума, она бы никогда не скатилась до столь скудной монаршей милости — разве что и впрямь умом не вышла.

Вспоминая об этом, Лу Юй невольно усмехнулся. Разве он сам тогда точно так же послушно не проглотил наживку Сянь-фэй? Похоже, в тот день умом он тоже особо не блистал.

Тогда он вернулся лишь недавно, снедаемый нетерпением и спешкой. Стоило ему заметить хоть какую-то зацепку, как он вцепился в неё мёртвой хваткой, даже не подумав: с его тогдашними возможностями как могло случиться так, что ниточка, позволившая ему беспрепятственно во всём разобраться, оказалась лишена зловещего умысла?

Погодите, в голове Лу Юя промелькнула искра. Разве сейчас он обладал великой силой? Тоже нет. Если бы не умиротворение старца Хайнина, Чжао Ци вряд ли смог бы отыскать следы, связывающие воедино все дела Сянь-фэй. Монах Хайнин столько лет жил со своей тайной и не знал бед — почему же он внезапно умер сразу после встречи с людьми Сянь-фэй? Он не был высокопоставленным досточтимым настоятелем Храма Защиты Государства, способным привлечь слишком много внимания, но его смерть навлекла на себя куда больше взглядов, чем жизнь.

Сянь-фэй действительно не отличалась большим умом, но всё же не до такой степени, чтобы оставлять после себя столь вопиющие промахи. К тому же послушник в храме говорил, что признаков отравления на теле монаха Хайнина не наблюдалось.

Неужели монах Хайнин и впрямь так совпал, что ушёл из жизни естественной смертью? Или младший послушник солгал? А может, те, кто стоял за кулисами, действовали ещё изощрённее? Если за этим кто-то стоит, то кто же он такой? Августейший отец? Или кто-то из остальных старших братьев?

Но как бы то ни было, это дело действительно брало своё начало от Сянь-фэй. Будь то простое совпадение или чей-то злой умысел, армия должна была выступить в поход уже в ближайшие дни, и Лу Юю оставалось лишь намеренно клюнуть на приманку.

Раз уж дошло до такого, союз семьи Лян и семьи Чжан необходимо было сокрушить, а этому северному походу Третьего старшего брата надлежало завершиться без возможности вернуться назад.

— Чжао Ци, веди Чжу Ци ко мне, пусть немедленно явится этой ночью.

Зачем же описывать, как после горячего горшочка пропитываешься запахом еды? Да потому что сегодня я сама ела горячий горшочек, и от меня теперь разит за версту.

Когда Чжу Ци попросил о встрече у входа, Лу Юй как раз запечатывал в конверт одно письмо.

Лу Юй велел ему войти и, одновременно запечатывая послание, спросил:

— Если память мне не изменяет, Чжу-тоулин, до того как поступить ко мне в поместье, вы служили в гвардии Юйлинь?

Чжу Ци слегка согнулся в пояснении, сложил руки в приветственном жестяном поклоне и произнёс:

— Отвечаю высочеству: подчиненный и впрямь некогда носил звание всадника Юйлинь, а после возвращения вашего высочества во дворец был переведён на службу в Поместье Чжао-вана. Оказавшись здесь, я имел честь снискать благосклонность вашего высочества, которое не сочло меня тугодумом и глупцом и возвысило до начальника стражи поместья. Эту милость и признание ваше высочество я буду помнить до конца своих дней.

— Чжу-тоулин слишком преувеличивает, я просто спросил, вовсе не требуя от вас столь громких заверений в верности. — Лу Юй взял кисть и слегка обмакнул её в тушь на стоявшей рядом тушечнице. — Когда я был слаб и одинок, вы хранили мне верность, без страха перед опасностью выполняли мои поручения, и дела ваши не несли на себе и следа небрежности или фальши — я чрезвычайно доволен. В моём сердце должность начальника стражи принадлежит только вам, и занять её можете лишь вы один. На самом деле я даже опасался, что пруд моего Поместья Чжао-вана слишком мал и лишь оскорбит Чжу-тоулина. — Лу Юй уже вывел своё имя на конверте, положил кисть на тушечницу и произнёс ровным голосом.

Услышав это, Чжу Ци почуял в словах высочества скрытый подтекст, сулящий небывалую беду, и тут же рухнул на колени:

— Ваши слова ранят подчиненного до глубины души! Мой долг — хранить верность вашему высочеству, и стоит вам отдать хоть малейший приказ, как я без колебаний отдам за него жизнь.

Лу Юй тут же велел Чжу Ци подняться, пожаловал ему место для сидения, а затем с улыбкой сказал:

— Я же говорил, что Чжу-тоулин излишне тревожится. Видимо, и впрямь моя вина, раз я заставил вас истолковать мои слова неверно. В те дни, едва вернувшись в Столицу, я не имел за душой никакой опоры, и для меня было великим счастьем обрести вас и евнуха Чжао, неустанно помогавших мне во всём. Я прекрасно знаю о преданности и чистом сердце Чжу-тоулина и ни на единый день в них не сомневался, но мне неизменно казалось, что я перед вами в долгу. Хотя семья Чжу не принадлежит к числу тех родовитых кланов, что кичатся своей роскошью и богатством, подобно Сюэ или Цзянам, ваш род из поколения в поколение проливал кровь на полях сражений и стяжал немалые воинские заслуги. Вот только последние несколько десятилетий в Великое Цзинь царил мир, из-за чего былое сияние вашего рода постепенно померкло. По идее, молодой, сильный и искусный в боевых искусствах Чжу-тоулин, обладающий недюжинной смелостью и проницательностью, должен был унаследовать отцовское место в гвардии Юйлинь, и со временем перед вами открылось бы поистине безграничное будущее. Вместо этого вас безо всякой причины перевели в моё поместье, подрубили вам крылья и заперли в этой тесной клетке. Как же после этого я могу с чистой совестью приказывать вам и использовать вас?

Выслушав это, суровое и мужественное лицо Чжу Ци слегка покраснело, а во взгляде промелькнула тревога:

— Что за речи ведет ваше высочество! Подчиненный уже считает великим счастьем то, что удостоился вашего внимания, а служба начальником стражи и защита вашего высочества — и вовсе тройная удача на моём веку. К тому же ныне корпус Хубэнь обладает огромным влиянием, и оставаться в гвардии Юйлинь — далеко не лучший выбор.

Наконец-то разговор зашел о главном, и столь долгие хлопоты себя окупили.

— Вот как? Я-то всегда думал, что Хубэнь и Юйлинь — словно родные братья по оружию, чьи сердца бьются в унисон ради защиты дворцовых ворот и столицы, ради безопасности августейшего отца и спокойствия императорского града. Неужели между этими двумя армиями случались раздоры? — с напускным любопытством осведомился Лу Юй.

Горькая усмешка мелькнула на лице Чжу Ци и тут же исчезла, заметить её было почти невозможно. Покачав головой, он произнёс:

— Не знаю, ведомо ли вашему высочеству, но хотя обязанности Хубэнь и Юйлинь в чём-то пересекаются, у каждого войска свои особые задачи. Священный Государь любит бравую выправку воинов Хубэнь, поэтому они чаще сопровождают императора и предстают перед его очи, отчего кажутся куда более почтенными; к тому же их главнокомандующий, военачальник Хубэнь Лян Ши, происходит из семьи Лян. Влияние семьи Лян огромно, и чем громче слава их вождя, тем заносчивей становится весь корпус Хубэнь. Но причина размолвок кроется не только в этом. Генерал Лян по природе своей мелочен и злопамятен, он помнит каждую обиду, а порою из-за какой-нибудь сущицы готов бранить и избивать собственных братьев по оружию из Хубэнь. Сила Хубэнь велика, и когда между войсками возникали трения, военачальник Юйлинь, желая побыстрее замять дело, мог лишь проявить мягкотелость и наказать нас, людей из Юйлинь. У меня был старый товарищ по службе в Юйлинь: лишь за то, что он оскорбил воина Хубэнь, его воинское звание смахнули до самого основания, и теперь он в кавалерийском отряде Северной армии манежи чистит да лошадей холит, претерпевая всяческие унижения от наглых вояк. Боюсь, в скором времени и его отправят в северный поход с армией…

Вспомнив о поручении старого друга, данном несколько часов назад, Чжу Ци на миг замялся, крепко стиснул зубы и всё же снова опустился на колени перед письменным столом Лу Юя:

— Ваше высочество, подчиненный осмеливается доложить: я… я не могу забыть старые фронтовые узы и то и дело встречаюсь с прежними товарищами по Юйлинь, чтобы пропустить чашу-другую вина. Но могу поклясться собственной жизнью: я никогда не произносил при них ни единого лишнего слова. Сегодня же, как только вышел указ о назначении Лян Ши главнокомандующим карательным походом, тот старый товарищ из Северной армии пришёл ко мне с мольбой. Он спросил меня: «Есть ли в Поместье Чжао-вана хоть какой-нибудь выход для живых?». Изначально я вовсе не собирался докучать вашему высочеству личными делами, но раз уж речь зашла об этом человеке, я всё же хочу попытаться сделать всё возможное ради друга и готов принять любое наказание от вашего высочества.

— С какой стати мне наказывать Чжу-тоулина? Вы человек чистейшей искренности, и я глубоко тронут тем, как преданно вы относитесь к друзьям. — Лу Юй продолжал непрестанно гладить кончиками пальцев то самое подписанное письмо и больше не вступал в разговор.

Чернила на конверте уже давно высохли, и в свете свечи буквы едва заметно отливали матовым блеском. Тайком подняв взгляд, Чжу Ци смутно разглядел на конверте иероглиф «Хэ» и вымолвил:

— Если у вашего высочества будут какие-либо приказания, подчиненный готов пройти сквозь огонь и воду, не страшась никакой гибели!

Лу Юй поднял голову, с пол-удара сердца вглядываясь в Чжу Ци, запахнул домашние одежды и наброшенную евнухом Чжао лисью шубу, поднялся, обеими руками помог Чжу Ци подняться на ноги и тяжело вздохнул:

— То, о чём просит Чжу-тоулин, я понимаю и готов помочь, но взять и беспричинно перевести человека из укреплённого лагеря за городской стеной в Поместье Чжао-вана — дело поистине непростое… Не стану скрывать от Чжу-тоулина: у меня действительно есть одно дело. Если всё удачно завершится, то и вы, Чжу-тоулин, и ваш старый друг сможете с этого дня держать языки за зубами и не предавать меня — тогда все преграды для перевода в военном ведомстве падут сами собой, а тот самый путь к спасению, о котором вы говорили, покажется проще простого. На самом деле мне отчаянно не хочется прибегать к подобным методам, выстраивая всё на долгах благодарности и раня столь чистое сердце Чжу-тоулина. Но дело это чрезвычайно масштабное, и сколько бы я ни размышлял, кроме вас, поручить его попросту некому. Согласен ли Чжу-тоулин?

Приходилось признать: высочество князь Чжао поистине виртуозно умел «обманывать». Слова, слетавшие с его губ, явно несли в себе принуждение и давление с позиции силы, опирающиеся на прошлые милости, но при этом в его глазах светилась мягкая и искренняя мольба, словно все предыдущие речи и поступки вовсе не исходили из истинных помыслов его высочества.

Чжу Ци:……

Глубокой ночью одинокий конь нёсся вскачь по дороге, и всадником был не кто иной, как Чжу Ци. Тайком ускользнуть для встречи со старым другом, передать приказы князя Чжао, а затем ещё и прорваться через ночные городские ворота — всё это потребовало от Чжу Ци немалых усилий, но к счастью, обошлось без происшествий.

За пазухой он бережно прятал то самое послание. Письмо было донельзя важным и срочным, так что воспользоваться обычной почтовой службой высочество не мог, и доставлять его пришлось лично. Князь Чжао также отдал строгий приказ: прочесть послание и тут же сжечь, дабы ни одна живая душа не смела его увидеть, а в случае непредвиденной опасности сберечь письмо любой ценой, хоть бы даже ценой собственной жизни.

Копыта скакуна летели над дорогой, словно он мчался по облакам, а лоб Чжу Ци покрылся испариной — бешеная скачка разогрела всё его тело. Сердце колотилось подобно боевому барабану, в то время как волны холода изнутри разносились кровью по всем конечностям.

Этот шаг князя Чжао можно было назвать не иначе как поиском победы на краю пропасти: малейшая оплошность в задуманном деле — и головы всех участников полетя́т с плеч. Неудивительно, что высочество говорил о невозможности довериться кому-то ещё — дело действительно выдалось на редкость трудное.

Время поджимало, и Чжу Ци оставалось лишь пришпорить коня. Лунный свет падал серебром, делая пейзаж ещё более ледяным, и человек с конём, подобные несущимся падающим звёздам, стремительные, как ветер, неслись вперёд.

В кабинете Поместья Чжао-вана по-прежнему горели светильники.

Когда Чжу Ци удалился, Лу Юй обратился в темноту:

— Выходи.

В тот же миг тощий юноша в чёрном облегающем тренировочном костюме легко сорвался с потолочной балки и опустился на колени перед Лу Юем.

— Ты справился отлично, благодарю за труды. Впереди ещё немало забот, так что тебе предстоит попотеть. Ступай отдохнуть, — произнёс Лу Юй.

Человек в чёрном молча поклонился и бесшумно растворился в тени.

этого человека в чёрном звали Цю Жун. Если проследить всю цепочку того, как Цю Жун оказался привязан к услужению Лу Юю, она была так или иначе связана с Сюэ Шу. В тот вечёр Сюэ Шу заглянул к нему в поместье под предлогом испить весеннего вина из Юньсяньлоу, затащив его с собой на улицу. Лу Юй как раз никогда раньше не бывал на ночном рынке Столицы и охотно согласился.

Шёл день праздника Юйшуй — наступила весна, но в воздухе всё ещё ощущалась едва заметная зимняя стынь. Не взяв с собой стражу, они неторопливо прогуливались по оживлённой улице.

Столичный ночной рынок ничуть не уступал дневной суете, а кое в чём казался даже более ярким и процветающим. Вся улица была залита светом фонарей, снующие туда-сюда прохожие шумели и галдели, зазывалы у лавок и торговых рядов перекликались друг с другом, а из увеселительных заведений доносились нежные переборы струн и пение известных артисток, растворявшиеся в ночном воздухе и придававлавшиеся воздуху особую, пьянящую истому.

Вдруг навстречу им вихрем вылетел молодой человек. Его шаги были на редкость легкими и ловкими, а скорость — невероятной: он приблизился в одно мгновение, точно тень скользнул мимо Лу Юя и Сюэ Шу и тут же затерялся в толпе на улице.

— Ого, какая лихая прыть! — восхищённо выдохнул Сюэ Шу.

Лу Юй уже собирался поддакутать, но не успел и рта раскрыть, как услышал гневный вопль Сюэ Шу:

— Мой кошель! Этот негоджай спер мой кошель!

http://bllate.org/book/38824/4888326