Готовый перевод The Endless Stream / Вечный поток: Сквозь годы к тебе: Глава 7

Ещё кое-что, — продолжал сомневаться Цзян Ихуай, но всё же выговорил: — Лю Жо в самом деле умерла в конце?

Внезапно услышав это, Ло Чан склонил голову: С чего это тебе вдруг думать, что она умерла?

Помимо того случая, о котором упоминал старик Лю, Фу Цзочжоу больше ничего не писал о Лю Жо, однако она всё же существовала, пусть даже и не пересекалась ни с кем лицом к лицу. Фэн Жун вообще не представлял, как выглядит Лю Жо — пока он жил в деревне, его словно бы никогда не заботили окружающие, но всё же он продолжал тосковать по подаренному ею цветку.

Лю Жо — персонаж, который так и не появился официально в сюжете, — словно незримая душа, день за днём, год за годом витала над сердцем Фэн Жун, остуженным людской черствостью.

Она казалась несуществующей. Даже спустя несколько десятков лет, когда Фэн Жун вернулся в родные края, куда не ступала его нога столько времени, она так и не попала в поле его зрения.

Исходя из сценария, у меня появилось такое предчувствие, да и когда мы раньше обсуждали это с учителем Пан Чэном, он придерживался того же мнения, — сказал Цзян Ихуай. Пан Чэн как раз играл роль старика Лю.

Ло Чан не стал прямо подтверждать или опровергать это, лишь пожал плечами: Честно говоря, мне самому очень любопытно.

Я задавал этот вопрос господину Фу, но он мне ничего не ответил, лишь обронил одну фразу: Таков уж неизбежный удел невинной девушки в подобной деревне. Сам видишь, у него вечно куча собственных задумок, но вытянуть из него хоть слово — мёртвому подобно, — сокрушался Ло Чан. — Однако его помощник, Сяо Ху, когда-то советовал мне выбрать деревню Ли в качестве места для съёмок и попутно рассказал одну местную историю.

Цзян Ихуай невероятно заинтересовался: Какую историю?

Ло Чан поправил очки: Хочешь послушать?

Конечно, — не задумываясь, ответил Цзян Ихуай.

Ло Чан нахмурился: Тогда садишься поближе, и я тебе расскажу.

А? — Цзян Ихуай только сейчас сообразил, что заставил Ло Чана столько времени стоять на ногах, и оттого, что совсем потерял голову на съёмках, торопливо сдвинулся в сторону. — Простите, садитесь, пожалуйста.

Такие маленькие деревушки походили на крошечные планеты, изолированные на самом краю Вселенной и живущие по собственным законам морали и порядка — пусть эти порядки были насквозь архаичными. Выросшие в них крестьяне привыкли к такому укладу и передавали его из поколения в поколение, почитая за незыблемую истину.

В шестидесятые-семидесятые годы государство вело масштабное производство и агитировало всех рожать как можно больше, совершенно не интересуясь, хотят ли этого сами люди. Но на самом деле в таких замкнутых уголках, как деревня Ли, подобная агитация была вовсе не нужна: здешнее стремление к продолжению рода пускало куда более глубокие корни, чем у жителей открытых регионов. В каждой семье рожали по нескольку детей: одни непременно добивались рождения сына, а другие, даже родив мальчика, всё равно продолжали рожать. — Ло Чан замолчал и спросил его: — Что происходит, когда детей становится слишком много?

Опираясь на опыт прошлых сценариев и прочитанных книг, Цзян Ихуай предположил: Не могут прокормить... отдают кому-то или... продают?

Да. И в подобных деревнях царило такое вопиющее, невообразимое пренебрежение к девочкам, — вспоминал Ло Чан. — Они продавали дочерей точно так же, как излишки товаров на рынке. Все так поступали, и никто не видел в этом ничего дурного.

Но в одной семье всё было иначе.

Эта семья носила общую с деревней фамилию, а главу дома звали Ли Цзяньго. Под нажимом родителей они с женой один за другим произвели на свет троих детей, и все трое оказались девочками. После смерти старших родственников — то ли по молодости и горячности, то ли потому, что оба супруга несколько лет учились грамоте и понимали принципы морали, свободные от предрассудков, — они в конце концов решили больше не заводить детей.

Три маленькие девочки бегали по деревне, счастливо подрастая. Они составляли совершенно особый пейзаж здешних мест, напоминая белые лилии, распустившиеся на краю тошнотворного болота — чистые и источающие тонкий аромат. Другие девочки завидовали им: ведь им не приходилось донашивать одежду с чужого плеча и от многого отказываться ради младших братьев. Мальчишкам они тоже нравились своей искренностью и добротой.

Особенно младшая дочурка по имени Пинфан. Пинфан унаследовала внешность матери, очень любила книги и к пятнадцати-шестнадцати годам стала самой тихой и кроткой среди всех сестёр. Она росла понятливой: часто сидела на пороге, держа в руках бамбуковое лукошко, и помогала родителям перебирать овощи или занималась рукоделием вместе со старшими сёстрами.

Говорят, однажды сюда забрёл чужак — событие по тем временам редчайшее. Пинфан посмотрела на него своими ясными, словно роса, глазами. Смотрела довольно долго, но вместо того, чтобы с испугом убежать, как это делали другие дети при виде незнакомца, она поднялась с порога и мягким голосом подсказала ему дорогу. Увидев, что странник изнурён голодом, она даже сбегала в дом и вынесла ему две лепёшки из травяного теста.

Пинфан была чудесной девочкой, которую наперебой хвалила вся деревня, — заключил Ло Чан.

То самое дитя маминой подруги.

Цзян Ихуай уже хотел было вставить пару восторженных реплик, но Ло Чан продолжил: Однако потом... Пинфан исчезла.

Цзян Ихуай опешил: Исчезла?

Ло Чан кивнул: Да, в один прекрасный вечер она внезапно пропала.

Долгое время родители Пинфан повсюду её искали — года четыре или пять. В ту эпоху, пусть и началась политика реформ и открытости, средства связи в глухих деревнях оставляли желать лучшего. Стоило человеку потеряться — и найти его уже не удавалось, пожалуй, до конца дней. Продержавшись так долго, они наконец смирились с тем, что вестей больше не будет.

Цзян Ихуай почувствовал лёгкую тревогу: Куда же она делась?

Неизвестно. Правда, тогда какой-то мальчишка болтал, будто Пинфан снова пошла показывать дорогу незнакомцу, но окрестности исходили вдоль и поперёк на несколько ли вокруг — ни живой души, ни следов мёртвого тела.

Подумать только, — мелькнуло в голове у Цзян Ихуая, — наверняка похищение. В те времена найти кого-то после торговли людьми было практически нереально.

Словно какое-то потустороннее создание, которое некогда существовало, а затем внезапно растворилось в воздухе, Пинфан стала героиней самых разных деревенских сплетен. Неизвестно почему по деревне поползли слухи, будто Ли Цзяньго с женой на самом деле поддались жажде наживы и сами продали собственную дочь, разыграв целый спектакль.

К тому моменту прошло уже больше десятка лет с рождения Пинфан, идеологическая работа наконец докатилась и до деревень, и крестьяне начали постепенно избавляться от привычки продавать дочерей, наперебой стремясь прослыть цивилизованными людьми. Если взвесить такую девушку, как Пинфан, на весах общественного мнения, сколько за неё ни запроси, можно выручить отличные деньги — и злобные взгляды немедленно устремились на семью Ли Цзяньго.

Да как же иначе? Кое-кто даже припоминал: поговаривали, будто их вторая девчонка положила глаз на нищего паренька из соседней деревни и собирается приводить зятя в примаки. Откуда у такой бедной захудалой семьи такие деньжищи на свадьбу? Не иначе как дочку продали. Как же жаль бедную Пинфан, такую замечательную девочку.

Сплетни ходили какое-то время, но в конце концов утихли. В конце концов, крестьяне не были прикованы к этой странной истории намертво: пошушукавшись, каждый вернулся к собственному хозяйству и заботам о хлебе насущном.

Однако вскоре умерла и выданная замуж старшая дочь. Её свекровь велела привезти гроб обратно в деревню Ли со словами: ни сына, ни дочери — держать её здесь только к несчастью.

На этот раз слухи вспыхнули с новой силой.

Ло Чан глубоко вздохнул и не стал вдаваться в подробности, но Цзян Ихуай и сам мог догадаться: не обошлось без злословий о том, что эта супружеская пара непременно совершила какое-то злодеяние и теперь пожинает плоды кары небесной.

Хотя Ло Чан долго молчал, Цзян Ихуай не думал, что история на этом закончилась. И действительно, Ло Чан попросил у него сигарету.

Кончились, у Сяо Ван стрельнул, — Цзян Ихуай развёл руками. — Паренёк такой молодой, а всё курит.

Ло Чан бросил косой взгляд на тлеющий предмет в руке Цзян Ихуая, наградил его ледяным выражением лица и продолжил: Неожиданно прошло ещё больше десяти лет, на дворе уже стояли девяностые, как вдруг в один прекрасный день Пинфан вернулась.

В глазах Цзян Ихуая мелькнуло удивление. Он подумал: Пинфан наконец-то вернулась на землю, которая её вырастила. Наверное, они с Ли Цзяньго и его женой бросились друг к другу в объятия, заливаясь слезами, или же вся горечь прошлых лет спряталась в одном-единственном перекрёстном взгляде, заставившем нос защипать от подступивших слёз.

Потерять на столько лет и обрести вновь. Если бы это происходило в кино, сцена воссоединения несомненно пробила бы до слёз.

Вот только вся абсурдность реальности, пожалуй, заключалась именно в том, что она не оставляла места для счастливого конца. Ло Чан вздохнул: Возвращение Пинфан стало, пожалуй, последней каплей, сломившей её окончательно.

Она бежала домой, преодолев бесчисленные дни и ночи в дороге. Запыленная и измотанная, растерявшая все деньги до последнего гроша, в заляпанной грязью обуви — очевидно, ей было не по карману пользоваться транспортом, и весь долгий путь она проделала пешком по горным тропам.

Уставшая от дороги, израненная ветрами и дождями, она походила на выкопанный из земли глиняный кувшин: внешне цельный, но утративший блеск и выглядевший донельзя жалко. Ли Цзяньго с женой даже не сразу её узнали.

Во внешности Пинфан, по правде говоря, проступило даже больше зрелой красоты, чем у девочки десятилетней давности, но та лёгкая одухотворённость, что взрастили в ней книги и горные пейзажи, исчезла без следа.

Они слушали рассказ Пинфан о похищении — о том, как она указывала дорогу, о подмешанном в еду зелье... Всё это звучало как сюжет из чужого мира, чуждого и мрачного, до тех пор, пока Пинфан не произнесла, что её продали в Шуньчэн.

Цзян Ихуай родился и вырос в Шуньчэне, и оттого это известие отозвалось в его сердце ещё большей болью: В Шуньчэн?

Да, — подтвердил Ло Чан. — Пинфан выдали замуж за... точнее, продали местному пьянице и гуляке, и она даже родила ему ребёнка.

Для большинства жителей деревни Шуньчэн казался краем предельного процветания, Землёй Обетованной, куда многим было не суждено попасть за всю жизнь. И раз уж Пинфан обрела там семью и ребёнка, то, как бы ни греховно было начало этой истории, её нынешнее положение со стороны казалось вполне благополучным, и когда вести дошли до деревни, некоторые сельские женщины даже завидовали ей.

Они прогнали Пинфан обратно со словами, что раз уж девица вышла замуж и обзавелась детьми, ей нечего возвращаться.

Супруги Ли рассказывали односельчанам, что Пинфан нашла хорошую семью и зажила в Шуньчэне припеваючи.

Цзян Ихуай собирался спросить, как же такое могло случиться, но, подумав секунду, тут же всё понял.

Прошло столько лет, Ли Цзяньго с женой постарели. Они наконец смогли с холодным сердцем смириться с уходом Пинфан и постепенно забыли те прежние светлые воспоминания.

Прожив столько лет под постоянным прицелом злословий, они растеряли последние остатки человечности, а их собственные мысли полностью растворились в деревенском менталитете.

За долгие годы у них осталось лишь одно подлинное страдание, и виновницей его была Пинфан. заклеймённые бесчувственными чудовищами, оклеветанные в том, что они вырастили и выдали замуж дочь на деньги, вырученные от продажи младшей сестры — каждый член этой семьи существовал в тени Пинфан. Казалось... будто все эти годы они с внезапным содроганием то и дело обнаруживали незримый взгляд Пинфан, который неотступно сверлил их спины из какой-то тёмной щели и никогда оттуда не уходил.

Цзян Ихуай долго молчал, докуривая сигарету до самого фильтра. Медленно выдохнув дым, он немного успокоил чувства: Пинфан вернулась в Шуньчэн?

Кто знает, на этот раз от неё и впрямь не осталось ни слуху ни духу. — Ло Чан посмотрел на далёкое небо, где лунный свет постепенно становился всё ярче, выглядя таким одиноким на безветренном и безоблачном небосводе. — Однако после её ухода односельчане сочинили для неё конец, в котором она покончила с собой. Звучит жутко абсурдно, правда?

Спустя столько лет разлуки она вернулась, а родители встретили её рыданиями и упрёками, старшая сестра — ядовитой злобой. Все её отчаянные попытки вырваться, все надежды превратились в смехотворный пепел. Если бы она не умерла, разве ей пришлось бы снова погружаться в эту грязную трясину?

Мысли Цзян Ихуая тем временем свернули в совершенно иное русло: то идеальное, сияющее дитя маминой подруги день за днём наносило удары по детским сердцам. Неужели зависть и обида, накопленные выросшими детьми, были настолько сильны?

Внимательно вдумавшись в это, Цзян Ихуай содрогнулся от ужаса, исполненный жалости: Неужели вся деревня желала ей смерти?

Ло Чан опешил, вероятно, застигнутый врасплох подобным ходом мыслей Цзян Ихуая.

Такая идея отдаёт сюжетом какого-то хоррора... Хотя всё в этом мире неоднозначно, и я не могу утверждать, что ты абсолютно неправ. Но можно взглянуть на это под другим углом, — продолжил Ло Чан сам себе. — Для столь трагической женской судьбы это, пожалуй, неплохой финал.

Даже если она осталась жить лишь в виде истории.

Пока история отвечает чаяниям толпы, никому нет дела до того, какова была сама главная героиня или что происходило на самом деле. И всё же это было куда лучше участи тех безвестных людей, что рождаются, стареют, болеют и умирают, покорно неся свою трагедию и порождая новые несчастья.

Цзян Ихуай отчасти уловил смысл его слов: Лю Жо в фильме — это тоже такая вот неписаная история?

Ло Чан отвёл взгляд и посмотрел на Цзян Ихуая: А как ты думаешь?

Что-то промелькнуло в сознании Цзян Ихуая, и он, словно не будучи до конца уверен в собственных словах, слегка покачал головой: С точки зрения Фэн Жун, я бы предпочёл, чтобы это было не так.

Любовь — до чего же это ничтожное чувство: лучше уж пусть она живёт, пусть даже её жизнь превратится в ходячую трагедию, чем станет очередной байкой, передаваемой из уст в уста. И всё же Фэн Жун так и не увидел Лю Жо до самого конца.

Что ж, в твоих словах есть зерно истины, — сдержанно кивнул Ло Чан, однако лицо его оставалось хмурым — перед лицом подобных историй никто не способен веселиться. — Будем надеяться, завтра ничего не придётся переснимать. Пойдём поедим.

Цзян Ихуай последовал за Ло Чаном к месту приёма пищи, но история Пинфан никак не шла у него из головы. Достав телефон, он попытался отвлечься.

[Цзян-не-понять] Режиссёр Ло совсем не такой, каким его малюют в слухах, проболтал со мной целых двадцать минут.

Полгодину спустя.

[Дед Тан] Это тот, который вечно молчит?

[Цзян-не-понять] Вроде того, вряд ли у меня на площадке завёлся второй режиссёр Ло.

[Дед Тан] Ты часом не натворил дел на съёмочной площадке? Куда только Сяо Ван смотрел?!

[Цзян-не-понять] ......

http://bllate.org/book/38783/4883655