Готовый перевод Endless Desires of Fleeting Years / Ненасытное сердце: Любовь сквозь десятилетия: Глава 6

Хотя Чжун Жуйчжи был хорош собой, происхождение у него было дурное, а сам он отличался манерностью и гордыней, так что в школе с ним никто не хотел общаться.

Сейчас же, разговаривая с красивой девушкой, он даже не смел прямо смотреть ей в лицо: Чжун Сяоянь трещала без умолку, а Чжун Жуйчжи слушал, опустив взгляд, и его щеки слегка покраснели. К счастью, Цан Ицзин вернул его к реальности зычным окриком:

— Выходи!

— Ой, — он резко вскочил, и водяной мозоль на ноге заделся о задник ботинка, пронзив его острой болью.

Чжун Жуйчжи шумно втянул воздух:

— Ссс… Ай, больно, больно, больно! — он застенчиво улыбнулся Чжун Сяоянь. — Он меня зовет, я пойду.

И продолжил хромая выбираться из кухни, а у самой двери не забыл обернуться и бросить Чжун Сяоянь:

— Сестрица Чжун, до завтра!

Сладкая, услужливая и понимающая манера поведения, созданная для того, чтобы радовать людей, но тут же столкнувшаяся нос к носу с мрачной физиономией Цан Ицзина — так что улыбка Чжун Жуйчжи застряла у него где-то в животе.

Тот и без того не отличался белой кожей, а с нахмуренным лицом и вовсе помрачнел еще на три оттенка:

— Чего это ты улыбаешься? На такую девицу уставился и лыбишься? Бесстыдник.

Чжун Жуйчжи тихонько пояснил:

— Я проявил вежливость.

— Проявил вежливость? А чего это ты мне не улыбнешься? — Цан Ицзин был очень сердит. Ведь это он привез маленького господина на спине, это он звал его есть лапшу. Лапшу-то готовила его мать, но если бы он не кивнул, малому оставалось бы только жить в коровнике и питаться холодным ветром.

Стоило заговорить о мясной подливке — тот улыбался, во время еды улыбался от удовольствия, но стоило ему, Цан Ицзину, радостно улыбнуться маленькому господину, как тот в ответ лишь свирепо надул на него глаза.

Ладно бы молодой господин от рождения не любил улыбаться, но теперь он ухитрялся улыбаться Чжун Сяоянь да еще и говорить: сестрица Чжун, до завтра. И самое противное — улыбался так красиво.

Цан Ицзин злился на то, что такая красивая улыбка предназначалась не ему. И тут же испугался собственной мысли.

От этого лицо его помрачнело еще сильнее, он развернулся и зашагал прямо вперед, так что Чжун Жуйчжи пришлось, стиснув зубы от боли, семенить за ним следом, чтобы не отстать. Войдя в дом, Цан Ицзин с неприязнью швырнул сумку Чжун Жуйчжи на кан.

Это был отдельный небольшой домик: внешняя комната служила кухней, где печь для очага соединялась с каном во внутренних покоях. Комната была небольшой, Цан Ицзин скинул обувь, взобрался на кан и принялся искать постельные принадлежности в полушкафу.

Чжун Жуйчжи огляделся: стол, деревянный платяной шкаф с большой и очень новой лакированной поверхностью, деревянный книжный шкаф с дверцами. Книжные шкафы были вещью обыденной: когда началась катастрофа, множество так называемых запрещенных книг сожгли, и книжные шкафы в домах вонючей девятки закономерно опустели. Опустели и были выброшены, но древесина оставалась хорошей, и люди подбирали их — то на дрова, то чтобы складывать всякую всячину. Чжун Жуйчжи вовсе не думал, что внутри найдется что-то стоящее; судя по возрасту Цан Ицзина, там скорее могли прятаться порнографические книжонки для снятия напряжения.

На письменном столе стояла подставка для кистей с парой воткнутых в нее кистей, а также лежало несколько книг.

Комната была очень чистой, на полу почти не было пыли, край кана был сделан из свежего дерева, а на самом кане красовалось редкое гладкое покрытие.

Пока Цан Ицзин искал матрас, Чжун Жуйчжи подошел к столу и принялся листать его книги.

Банальные вещи, которые были обязаны читать все: Как закалялась сталь, Дневник Лэй Фэна, а также цитатники великого вождя, которые находились в каждом доме.

Среди них неожиданно затесался Овод, причем на английском языке.

— Откуда эта книга?

Цан Ицзин закрыл шкаф и принялся застилать матрас:

— На букинистическом развале в уездном городе. Никто не мог ее прочесть, купил за две фэнь.

Чжун Жуйчжи раскрыл книгу: внутри, между страниц, были вложены бумажки с переводами на китайский язык, и так — к каждой главе.

Чжун Жуйчжи спросил:

— Они тут уже были, когда ты купил ее?

— Губы раскатал, — Цан Ицзин закончил застилать матрас, слез с кана и подошел к Чжун Жуйчжи. — Я сам копался в словаре, листал книги, подбирал слова и переводил фразу за фразой.

Чжун Жуйчжи улыбнулся. Почерк у того был чистый и аккуратный, среднего размера, каждая буква — сильная и размашистая:

— Эта фраза переведена очень неплохо: Я должен идти своей дорогой, искать свой свет.

Цан Ицзин спросил:

— Ты знаешь английский?

— Моя мама и бабушка работали переводчицами, — ответил Чжун Жуйчжи. — С детства варился в этом деле, вот кое-чему и научился.

Он сказал бабушка — так на юге называют бабушку по материнской линии, хотя по идее пекинцы так не говорят.

Работали переводчицами — за этими простыми четырьмя иероглифами скрывалось редкое умение синхронного перевода, владение четырьмя языками, выдающиеся переводчики и дипломаты.

Искать книги, учить слова, самостоятельно догадываться о смысловых оттенках фраз и записывать перевод — всё это Цан Ицзин мог сделать, если располагал временем, но читать вслух он не умел. В деревне не было языковой среды, а среди сосланных туда образованных юношей никто не владел английским. Он никак не ожидал, что этот маленький господин умеет.

— Правда что ли? — Цан Ицзин заинтересовался. — Смотри у меня, не вздумай бормотать тут всякую ахинею и дурачить меня.

Чжун Жуйчжи тоже задело за живое, он выбрал отрывок и принялся читать вслух.

До десяти лет он некоторое время жил с матерью за границей, речь у матери была беглой, а произношение — изысканным, так что его она, разумеется, тоже научила прекрасному.

Цан Ицзин смотрел на эти две розоватые губы, как они то смыкались, то размыкались, извергая чужеземную речь, изогнутую в завитки, переливающуюся интонациями, низкую, нежную и невероятно мелодичную.

Закончив читать весь отрывок, он с самодовольным видком замер в ожидании похвалы.

Цан Ицзин произнес:

— Я в иностранных фильмах слышал, как эти чужеземцы странно разговаривают. А у тебя как-то… даже красиво звучит?

Они были ровесниками, к тому же оба парня, и стоило им перекинуться парами слов, как они уже готовы были назваться братьями и сблизиться — особенно учитывая, что похвала пришлась Чжун Жуйчжи очень по душе:

— Еще бы, у меня голос приятный.

— Прямо как заправский полукровка-иноземец.

Маленький господин снова надулся:

— Ты вообще умеешь нормально разговаривать?

Чжун Жуйчжи полистал книгу: некоторые длинные предложения были переведены черт-те как, но всё же удавалось по контексту угадать смысл отрывка, и это его позабавило.

Цан Ицзин видел его улыбку и понимал, над чем тот смеется:

— Чего? Перевести вот так — это уже огромный труд.

— Да уж, наверное, ты немало времени на это потратил.

— Эх, — Цан Ицзин не придавал этому значения. — После работы делать все равно нечего, вот и убиваю время. К тому же некоторые слова постоянно повторяются, так что и в словарь заглядывать не надо.

— Твой словарь тоже с барахолки?

Цан Ицзин кивнул:

— Лет семь-восемь назад. Эти книги и на растопку-то не возьмешь, такие тонкие. Зовется букинистическим развалом, а на деле — помойка.

С этими словами он вытащил увесистый Большой англо-китайский словарь:

— По нему и сверял каждое слово.

Чжун Жуйчжи спросил:

— Ты любишь читать романы?

Цан Ицзин стыдился в этом признаваться:

— Я же сказал, просто убиваю время.

Чжун Жуйчжи:

— А я-то думал, тебе нравится. Даже подумывал поучить тебя английскому.

— Научить меня! — Цан Ицзин в ту же секунду вытянулся в струнку и ухватил маленького господина за руку. — Считай, за питание расплатился.

— Значит, за добавку подливки с меня больше денег не возьмут?

— Шучу я, неужто я с тебя и впрямь деньги брать буду?

С этими словами он распахнул книжный шкаф и извлек оттуда с десяток книг целиком на английском языке.

Каждая из них была тщательно снабжена рукописным переводом.

В этот вечер Цан Ицзин подумал, что маленький господин, который знает английский и так прекрасно читает по-английски — это подарок, преподнесенный ему небесами.

Они долго болтали над Оводом, Чжун Жуйчжи указал на несколько мест с неудачным переводом и, поломав голову, задействовал свой не самый бедный запас китайской лексики, подобрав более изысканные выражения. Слушая его, Цан Ицзин зауважал маленького господина еще сильнее.

Надрываемый похвалами, Чжун Жуйчжи был готов задрать хвост к самому небу; если бы не саднившие ноги и жуткая усталость, он бы с удовольствием продолжал беседовать с Цан Ицзином.

Его сияющие глаза выдавали накопившуюся усталость, и он неожиданно спросил:

— Это твоя комната?

Цан Ицзин кивнул.

После стольких минут болтовни Чжун Жуйчжи уже не чувствовал прежней скованности:

— Ты живешь в комнате один?

Даже в самом Пекине было немало семей, где по четыре-пять человек спали на одном кане.

Чжун Жуйчжи предполагал, что эту комнату Хуан Сюцзюань наверняка приберегла для него на случай женитьбы, поэтому она и была отделена от главной залы, да еще и с собственной кухней.

Цан Ицзин не уловил скрытого подтекста и просто пояснил:

— Мм, в главной части две комнаты: в одной дед спит, в другой моя мама с Жомей. А та, что справа — комната моего младшего дяди.

— Младшего дяди? А где твой отец?

Цан Ицзин ответил:

— Пять лет назад в море его смыло волной.

Атмосфера разом остыла.

Гуанъянчжэнь не выходил к морю; здесь полагалось кормиться от гор, главным делом было земледелие, но в прибрежных районах Циньхуандао рыболовство составляло важнейшую отрасль. Государственным рыбным промыслам требовались матросы, и в межсезонье или в сезон пучины большинство крепких молодых мужчин отправлялись в прибрежные коммуны, выходили в море на судах на промысел, чтобы заработать субсидии.

Чжун Жуйчжи:

— Прости меня.

Цан Ицзин:

— Ничего.

Возможно, желая искупить собственную бестактность, Чжун Жуйчжи сам завел разговор о своей семье:

— Только что Чжун Сяоянь спрашивала про мой дом, и я соврал. Моего отца сослали на трудовое перевоспитание в Синьцзян.

С таким происхождением не привечали ни в городе, ни даже среди отправленных в деревню образованных юношей.

Закончив говорить, Чжун Жуйчжи слабо улыбнулся, казалось, совершенно равнодушно — в конце концов, последние годы он только и делал, что варился в подобной обстановке.

— Ты… не будешь смотреть на меня с презрением?

Цан Ицзин, даже не задумываясь, тут же покачал головой.

Чжун Жуйчжи произнес:

— Мне всегда казалось, что всё это временно. Даже больше — всё вокруг временно, нет ничего вечного, и радость преходяща, и печаль тоже. Мой отец не вечно просидит в Синьцзяне.

Он раскрыл книгу:

— Вот эту фразу ты тоже перевел отлично: «Не бойся трудностей, всё пройдет».

Они сидели плечом к плечу, глядя на одну и ту же книгу, но мысли их текли в противоположных направлениях.

Чжун Жуйчжи думал о переменах, о том, что нужно выстоять, что все эти трудности кратковременны, и он непременно вернется в Пекин.

Цан Ицзин не понимал этого; он радовался тому, что в его пресном, неизменном бытии возник столь крошечный изъян по имени Чжун Жуйчжи — тот знал английский, был красив и блистателен. К тому же Цан Ицзин знал, что смерть — не временное явление, а вечное. Отец Чжун Жуйчжи еще мог вернуться к нему, но его собственный отец уже погиб.

Он услышал, как маленький господин вздохнул:

— Эх, но трудностей у меня сейчас выше крыши.

Чжун Жуйчжи посмотрел на него:

— У меня очень болят ноги.

Он согнул ногу, положил ступню на противоположное колено и стянул испачканную грязью спортивную обувь. Темные носки намертво присохли к коже, и даже стягивать их было больно.

Чжун Жуйчжи сморщил нос и смущенно произнес:

— От меня не разит?

— Ни… ни капли.

Даже после столь долговременного перехода, когда ноги провели взаперти почти сутки напролет, от его ступней не исходило никакого дурного запаха.

Стоило освободить ноги от обуви и носков, как они предстали обнаженными. Лишенные солнечного света ступни казались даже белее рук, а мизинцы, безымянные пальцы и боковые стороны стоп были стерты до красноты, покрытые целой россыпью водяных волдырей разного размера.

http://bllate.org/book/38131/4775449