Готовый перевод Runaway Aristocrat and the Strict Incubus: Travel Diary / Беглый аристократ и строгий инкуб: дневник путешествий: Глава 18. 6

Глава 18. 6

Здесь только точка зрения Кэйдзю.

Локомотив исправно двигался к Херентосу.

В вагоне, где уже почти наступал рассвет, слышались большие и маленькие вздохи спящих, но в целом было тихо.

Котаро и Марико, сидевшие напротив, мирно спали в одинаковых позах.

Небо уже начинало светлеть, но можно было поспать ещё немного.

Я перевёл взгляд на Теодора, сидевшего рядом.

Теодор спал, прислонившись к моему плечу.

Между мной и Теодором не такой уж большой разницы в росте, так что ему, наверное, неудобно, но ощутимая тяжесть его тела была странно приятной, и я оставил всё как есть.

Лишь бы он не потянул шею, когда проснётся.

Вчера за один день произошло столько всего, что я, видимо, тоже устал — немного задремал только что.

Впервые мне захотелось спать, хотя я как следует получил жизненную энергию.

Тело не устало, но, видимо, устала голова.

Вчера был день, когда я действительно много о чём передумал.

Утром, когда отец с дочерью чуть не отказались сидеть со мной за одним столом, я, честно говоря, уже ничего не чувствовал.

То, что попутчики сторонятся инкуба вроде меня, — обычное дело, а если рядом маленькая дочь, то это почти ожидаемо, так что я просто встал.

А потом Теодор, который специально за мной пошёл, почему-то в ходе разговора открыл мне своё настоящее имя.

Теодор Рио Ингрэм.

Имя оказалось куда более крупного аристократа, чем я мог представить, и я, конечно, растерялся.

Герцог Ингрэм — фактический правитель Фолио.

Неудивительно, что Теодор пользовался вымышленным именем.

И всё же он без всякого предупреждения открыл своё настоящее имя мне — это так на него похоже.

А пока я пребывал в смятении, Теодор заявил, что переживает, не злюсь ли я на его аристократическое происхождение.

Я невольно разозлился и уставился на Теодора.

Меня уже тошнит от того, что меня презирают за то, что я инкуб, но жалость из-за того, что я инкуб, — ещё хуже.

Я сорвался и показал свой гнев, но Теодор, хоть и был подавлен, всё же твёрдо встретил мой взгляд.

Обычный человек не способен выдержать мой взгляд в ответ.

Когда я злюсь, во мне автоматически срабатывает магия ментального контроля, которая, хоть и очень слабо, внушает страх противнику.

Обычные амулеты от чар обольщения, что продаются в магазинах, не могут полностью защитить от магии, внушающей страх, и люди без устойчивости к магии иногда падают в обморок.

Даже те, у кого есть устойчивость к магии, не могут смотреть мне прямо в глаза — большинство отводит взгляд.

Эта способность очень пригождалась в стычках с неприятными коллегами и местными тварями, но то, что я не могу спокойно даже поссориться словами, было печально.

Однако, узнав, что на Теодора эта магия тоже не действует, я почувствовал, что освободился ещё на одну ступень.

Когда я сказал, что не стану презирать его за происхождение, Теодор наконец успокоился и улыбнулся с облегчением.

После этого я наконец смог спросить, зачем он так неосторожно открыл своё настоящее имя, и ответ был прост: он хотел, чтобы его называли настоящим именем.

В тот момент я изо всех сил сдерживал нахлынувшие чувства и не могу представить, какое у меня было лицо. Точно могу сказать одно — мне было радостно.

У меня никогда не было близких отношений с людьми, кроме семьи.

Соплеменники тоже считали меня чудаком за то, что мне не нравился обычный для инкубов способ получения жизненной энергии.

И после того как я покинул деревню, мне не удавалось завести близких людей.

В первые несколько лет после ухода из деревни я не мог контролировать свою силу: я очаровывал тех, кого не собирался, лишал людей сознания, забирая слишком много энергии, — всё было ужасно.

Из-за этого опыта я сам стал держать людей на расстоянии — это тоже, наверное, стало причиной того, что я не мог построить нормальные человеческие отношения.

Даже после того как я научился более-менее управлять своей силой, я мог связываться с людьми только формально — как командир и подчинённый.

Стоило мне хоть немного ошибиться в использовании силы — и человек оказывался под властью моей магии.

Это естественно.

Теодор, появившийся перед таким мной, — существо, опрокидывающее все прежние прецеденты.

Судя по тому, что я вижу, Теодор не впадёт в состояние очарования, даже если мы будем постоянно действовать вместе.

Даже если я расслаблюсь и выплесну на него эмоции, он не впадёт в панику.

Он дал мне чувство безопасности — что мне можно быть здесь.

Просьба такого мужчины называть его настоящим именем обладала силой, способной в один миг превратить мою голову в цветущий сад.

Последующие слова — «когда мы будем вдвоём»

— тоже были для меня убийственной фразой.

Теодор приглашает меня в самую глубину своей души.

Только меня, особо.

Не знаю, действительно ли я особый.

Возможно, есть и другие люди, кроме семьи, которые знают имя Теодор.

Но всё же — сейчас, в этом месте, называть его Теодором могу только я.

Это было до того, до того сладостно.

Когда я с переполняющими чувствами окликнул его — Теодор, — он обернулся с счастливой улыбкой.

Между нами почти нет разницы в телосложении, у него и плечи широкие, и грудь крепкая, но движение, которым Теодор обернулся, показалось мне невероятно изящным.

Мягкие каштановые волосы озарял утренний свет, ветер играл с вьющимися кончиками.

Серебристо-голубые глаза, над которыми ресницы того же цвета отбрасывали тень, смотрели на меня дружелюбно, а мужественное, но тонко вылепленное лицо сложилось в застенчивую улыбку.

Мягкий голос, обращённый ко мне: «Что такое?»

Мир казался таким прекрасным, что я усомнился — а не сон ли это.

Можно сказать, что всё дело в цветах, распустившихся в моей голове, но в тот миг мой мир действительно разом стал ярче.

Ведь ещё вчера я решил, что если когда-нибудь на Теодора подействуют чары обольщения, я уйду от него.

А это решение уже пошатнулось.

Когда мы вернулись в вагон, отношение отца с дочерью разом переменилось, и я удивился.

Пока меня не было, Теодор, видимо, выступил посредником.

Когда я, пытаясь успокоить смущённого отца, немного рассказал о способах борьбы с демонами, он слушал с куда большим интересом, чем я ожидал.

Оказалось, они просто боялись демонов, не зная их истинной сущности.

В самом деле, возможностей узнать о них не так много, так что даже мои поверхностные советы могут пригодиться.

Я много раз ездил по Дортосской железной дороге, но впервые проводил время так душевно с попутчиками за одним столом.

Будь я один, мне было бы трудно развеять недопонимание и смягчить атмосферу.

Это всё благодаря Теодору.

Я наслаждался поездкой с новыми впечатлениями, но когда стемнело, начали доноситься тревожные завывания.

С каждым годом местные твари всё чаще нападают на железную дорогу, и я опасался, что и в этот раз не обойдётся, — и, похоже, мои опасения сбылись.

Роному не нападают на локомотив сами, но так они следят за чужаками, проходящими через их территорию, и завываниями созывают других местных тварей.

Их замысел — если по воле случая придёт сильная тварь, нападёт на локомотив и прикончит добычу, перепадут и им крохи.

Я велел Теодору не выходить из вагона, но лёгкое беспокойство оставалось.

Теодор беспечен в вопросах собственной безопасности.

Он не безрассуден, но если не сделать этого — потом пожалеешь, поэтому он идёт на риск даже в опасности — в нём чувствуется какая-то спешка жить.

Это видно и по тому, что он, аристократ, сбежал из дома.

Раз так — мне лучше побыстрее устранить опасность, прежде чем Теодор решится на отчаянный шаг.

Как и ожидалось, локомотив экстренно остановился, и нас призвали помочь в отражении атаки — я без колебаний поднялся.

Я собирался вернуться так быстро, что он даже не успеет забеспокоиться.

Но, на беду, роному призвали новую разновидность местных тварей, которую недавно обнаружили у вулкана Бергум, и она была довольно крупной.

Конкуренция между местными тварями жестока: слабые мгновенно вымирают, и о новых видах сообщают беспрестанно.

То ли из-за влияния магии, то ли ещё почему, но они эволюционируют быстрее, чем существа в скорлупе.

Новый вид — с огромным телом и множеством длинных серповидных ног — вдобавок умел пользоваться магией ветра, что делало его крайне неприятным противником.

В этот раз в охране поезда было мало тяжеловооружённых бойцов, и это тоже сказалось — тварь постепенно теснила нас к локомотиву.

Взбудораженные авантюристы бросились на неё очертя голову, и в результате сильным ветром их сдуло под откос насыпи, а я остался стоять лицом к лицу с тварью.

Я попытался задержать её льдом, но она была слишком огромна, и остановить её никак не удавалось.

Когда я решил, что придётся вложить всю свою магию и покончить с этим разом, внезапно поле зрения залило белым светом.

От грохота я на миг оглох, но моё тело само рвануло вперёд и вонзило короткое копьё в ослабевшую тварь.

Лишь когда тварь испустила дух, я понял, что та вспышка была молнией.

Но небо было ясным.

Значит, это чья-то магия — но разве среди авантюристов был кто-то, способный на такую высшую магию?

В смятении я спрыгнул с туши и увидел Теодора, который должен был находиться в вагоне.

«Опять ты подставляешь себя под опасность», — гнев всколыхнулся во мне, и я принялся его отчитывать, как вдруг он крепко обнял меня.

Сильные руки сдавили корпус, и я перестал дышать.

Спине было тепло — потому что он гладил меня по ней, — я понял это, только когда Теодор отстранился.

Он спросил, в порядке ли мои глаза и уши, и я, заподозрив неладное, спросил его — Теодор подтвердил.

Молнию выпустил Теодор.

Вернувшись в вагон и получив тщательное лечение, мы с Теодором вышли в тот же коридор, где разговаривали утром.

Убедившись, что рядом никого нет, я применил магию сокрытия.

Теперь можно спокойно выслушать Теодора.

Сначала я спросил, как он оказался снаружи, — и, как и следовало ожидать, в конечном счёте он вышел не из-за беспокойства о себе, а из-за беспокойства обо мне.

В этот раз положение и правда было отчаянным, так что поступок Теодора был верным.

К тому же я, оказывается, неправильно понимал силу духотворчества.

С самого отъезда из Фолио Теодор использовал духотворчество только для движения на мотоцикле.

Поэтому я думал, что духотворчество — это вид искусства, у которого сила слабая, зато эффект длится долго, но, видимо, это было не так.

Когда я попросил объяснений, Теодор с невозмутимым лицом спокойно заговорил.

По его виду казалось, будто он и так собирался когда-нибудь рассказать.

Но когда он вдруг начал снимать одежду, я, конечно, удивился.

С начала путешествия Теодор даже во сне всегда был полностью одет, и я думал, что благородных учат даже тому, как спать.

Поэтому, когда он внезапно обнажил кожу, я запаниковал — будто увидел то, чего видеть не должен.

Однако Теодор с размаху обнажил грудь и показал мне вживлённый в неё посторонний предмет.

Сначала я, конечно, опешил, но по мере того как он объяснял, я успокоился и искренне восхитился.

Использовать отсутствие магической силы, чтобы собирать духов, — что ж, это тебе не кто-нибудь, а аристократ со знаниями из мифической эпохи.

Имея такой козырь, он и впрямь может позволить себе некоторую безрассудность.

До сих пор я полностью относился к Теодору как к объекту защиты, когда мы имели дело с местными тварями, но, возможно, в этом больше нет нужды.

Если в ходе путешествия я научу Теодора вести себя как охотник, он станет куда сильнее любого заурядного авантюриста.

Мне стало интересно, что будет дальше.

Я выслушал почти всё, что нужно, и уже собирался сказать ему, чтобы он одевался, как Теодор опять ляпнул что-то неосторожное.

Скрывать своё аристократическое происхождение — разумнее.

Ослеплённые жадностью люди способны на что угодно.

Когда я предупредил его, Теодор с видом «подумаешь» сообщил ошеломляющий факт.

В реликвии, вживлённой в грудь Теодора, есть функция самоуничтожения.

Причём она срабатывает принудительно, если реликвию отделить от тела.

Я потерял дар речи.

Сама функция, хоть и бесчеловечна, но не странна.

То, что маг, желающий сохранить тайну, стирает все свои воспоминания перед смертью, — обычное дело.

Меня поразило отношение Теодора.

Если у него отнять реликвию на груди — он умрёт от взрыва.

И он принимает это как само собой разумеющееся.

У аристократов это считается нормой?

Или это настолько редкий случай, что он не ощущает реальности?

Но всё равно — нельзя, чтобы человеку вживили в тело бомбу, а он с этим смирился.

Если он хочет прожить до конца своих дней.

Я уверен.

Теодор живёт так, будто готов умереть в любой момент.

Если бы так думал кто-то другой, я бы ничего не сказал.

Но я представил.

Мир, в котором Теодор умер.

Жизнь, в которой ты ни для кого не особенный, никого не считаешь для себя особенным и просто бесцельно колесишь по континенту.

Я на миг подумал о том, чтобы жить рядом с другим аристократом, у которого нет магической силы, но меня захлестнула такая тошнотворная неприязнь, что чуть не вывернуло.

Мне не подойдёт кто угодно, на кого не действуют чары.

Именно потому, что это Теодор, я так взволнован.

Я хватаю Теодора за плечи, словно умоляя.

Слова, которых я никогда не произносил, — язык заплетается.

Но я изо всех сил продолжаю смотреть Теодору в глаза.

На миг взгляд Теодора расфокусировался, с губ схлынула кровь.

Когда я, не сдаваясь, продолжал говорить, из плеч Теодора наконец ушло напряжение.

И дрожащим, едва слышным голосом Теодор сказал.

Что я для него — дорогой человек.

Уголки глаз Теодора слегка покраснели, серебристо-голубые глаза блестели от слёз.

Я уже пожалел, что нарочно использовал слово «друг».

Потому что я захотел большего, чем дружба, — куда более глубоких отношений.

Наконец-то появилось немного любовной линии.

На этом публикация заканчивается.

Спасибо, что прочитали.

http://bllate.org/book/38061/4768445