Готовый перевод Stop! That's Your Junior Disciple! / Остановись! Это же твой шиди!: Глава 51

«Величав, словно ветер в кронах сосен, возвышен и нетороплив...»

«Да это же чистой воды метафора! Образ, примененный к человеку!»

«Спокойно, только спокойно!» — Ло Шу слегка постучал себя по лбу, силой выдергивая сознание из сладостных грез о том, как Фан Шанцин остепенится, женится и обзаведется кучей ребятишек.

«Да-да, раскатывать губу раньше времени не стоит. Если все окажется не так, разочарование будет слишком горьким».

«В сущности, это лишь короткая приписка. И пускай в ней превозносят Сяо Цинцина, это вовсе не обязательно любовное признание. Мало ли в Цзянху томных барышень да удалых воительниц? Конечно, вести тайную переписку с мужчиной для благородной девы — шаг весьма дерзкий, но люди рек и озер чужды условностям. Вполне возможно, что у него просто появилась близкая подруга...»

«Погодите-ка... Что за чертовщина?! Почерк-то, кажись, мужской?!»

Как ни пытался Ло Шу подготовить себя к любому исходу, открытие, что этот изящный каллиграфический шедевр начертан мужской рукой, заставило его кубарем скатиться с небес на землю. Цепляясь за последнюю соломинку, он спросил:

— Сяо Цинцин, этот твой живописец... он мужчина или женщина?

Фан Шанцин, ни сном ни духом не ведая о душевных терзаниях наставника, весело расхохотался:

— Ха-ха! Разумеется, Даньцин — мужчина.

Ло Шу с каменным лицом вернулся в седло.

«Будь это девица, годы переписки могли бы перерасти в нежные чувства. Но если это мужик...»

— Едем дальше, — Ло Шу с глухой тоской укусил хрустальное пирожное. У него пропало всякое желание даже потрепать по перьям большого черного орла.

На душе скребли кошки. Мастера боевых искусств жили долго, их цветущая молодость порой длилась дольше, чем весь век обычного смертного. Однако женитьба... Ох уж это извечное родительское стремление поскорее пристроить чадо, чтобы в будущем рядом был надежный человек, готовый подставить плечо. К тому же Фан Шанцин занимал пост главы союза боевых искусств. Должность лишь казалась синекурой, но стоило в Цзянху вспыхнуть очередной смуте, как все заботы первым делом сыпались на его голову. Вдобавок ко всему, Сяо Цинцин был гол как сокол...

Ло Шу потер виски и бессильно прижался к шее лошади. Тут же сильные руки мягко привлекли его к себе, устраивая на широкой груди, а к губам потянулось сладкое лакомство — медовый пирог с унаби.

Фан Шанцин, разумеется, и не подозревал, какими заботами исходит его наставник. Свернув картину своего духовного брата, он перевернул бамбуковый футляр и слегка встряхнул его. Оттуда выпало аккуратно сложенное письмо.

Развернув послание, он пробежался глазами по строчкам. Лицо его озарялось все большим восторгом, и под конец на губах заиграла улыбка столь ослепительная, что доведись ее увидеть девицам из боевых кланов, они непременно залились бы пунцовой краской.

— Наставник! — воскликнул он. — Даньцин пишет, что через пять дней прибудет в Башню Моросящего Дождя на юге! Нам как раз по пути, мы сможем встретиться!

Они общались уже целую вечность, но злой рок раз за разом разводил их дороги. И вот теперь ему наконец представился случай провести ночь за задушевной беседой при свечах и распить кувшин доброго вина с названым братом!

Ло Шу посмотрел на него безжизненным, тусклым взглядом.

«Стало быть, собрался на встречу с приятелем по переписке? Ну катись, катись. Все равно ведь не крутишь с ним любовь на расстоянии, разочарование от первой встречи тебе не грозит. Раз уж выяснилось, что этот загадочный Даньцин — мужик, тревожиться не о чем. Худшее, что могло случиться, уже произошло...»

Ло Шу отвернулся, не желая лицезреть своего дремучего, абсолютно неотесанного в делах сердечных ученика. Тот факт, что сам он был старше своего первенца на добрый десяток лет, благополучно вылетел у него из головы.

Фан Шанцин недоумевал, отчего учитель внезапно приуныл и смотрит на мир так, словно тот утратил все краски, но портить себе настроение не позволил.

Глядя на сияющего от счастья старшего ученика, Ло Шу сделал последнюю, отчаянную попытку уцепиться за призрак надежды:

«А что, если... этот живописец на самом деле девица, просто переодетая в мужское платье?»

***

Цзычэ Хэнь шел по следу, оставленному заклинателем кровавых гу. Вместе со своим верным спутником Юй Цяньцю они проделали долгий путь, пока не добрались до небольшой деревушки. Наползали сумерки, и лекарь решил устроиться здесь на ночлег.

— Господин, глядите-ка! Там, кажется, ребенок?

Цзычэ Хэнь отличался на редкость нелюдимым и холодным нравом, чего нельзя было сказать о Юй Цяньцю. Тот, напротив, так и вертел головой по сторонам, то и дело делясь с хозяином подмеченными мелочами, не обращая внимания на его кислую мину. Вот и сейчас взгляд Юй Цяньцю зацепился за фигурку, притулившуюся у околицы.

— Ребенок? — Цзычэ Хэнь проследил за его взглядом.

Действительно, у самого въезда в деревню, свернувшись калачиком, лежал кто-то совсем маленький. Слегка нахмурившись, лекарь направился к нему. Юй Цяньцю поспешил следом.

Подойдя ближе, они поняли, что дитя брошено на произвол судьбы. Мальчишка лет одиннадцати-двенадцати метался в жестоком жару. Одежда его была покрыта грязью и пылью дорог, однако сквозь налипший сор угадывался добротный, совершенно новый наряд, не знавший заплат.

«Неужто барчук из богатого дома отбился от родни?»

Однако Цзычэ Хэнь тут же мысленно отверг эту догадку. Сложно представить, чтобы изнеженный наследник знатного рода, лишившись крова, не попытался подать весть о себе и улегся спать прямо на сырую землю. Да и ткань платья, пусть и качественная, на звание роскошной не тянула — скорее обычная праздничная обнова, какую дарят детям на Новый год.

Казалось, несчастного вышвырнули на улицу в самый разгар празднеств.

Одиннадцать-двенадцать лет — возраст весьма зыбкий. В суровых покоях императорского двора для таких отроков уже вовсю подыскивают невест; в Цзянху этот период считается золотым временем для начала тренировок; а в глухой деревне такой сорванец — готовые рабочие руки. Будь он обузой для семьи, его бы вряд ли растили столько лет. Но если его возненавидели и прогнали прочь, откуда взяться этой праздничной обнове?

Цзычэ Хэнь пристально вглядывался в изможденное лицо ребенка. Сделав знак Юй Цяньцю придерживать беднягу, чтобы тот не дернулся, он коснулся пальцами его запястья.

Внутренней энергии нет. Налицо давнее истощение, сильная простуда и...

Врожденное тело лекарственного треножника.

Цзычэ Хэнь внутренне содрогнулся. Он вновь прижал пальцы к бьющейся жилке, вчитываясь в затухающий ритм. Пульс едва прощупывался, но ошибки быть не могло — перед ним лежал истинный, врожденный лекарственный треножник!

Врожденное тело лекарственного треножника — идеальный сосуд для снадобий, природное горнило.

Что значит такой сосуд для лекаря? Это ключ к созданию сотен невиданных лекарств, а значит — к спасению тысяч жизней.

Чтобы явить миру новое снадобье, необходимы испытания. Роль живых мишеней испокон веков отводилась лекарственным людям. Обычно для этих целей использовали отпетых мерзавцев да приговоренных к смерти разбойников. Из-за непредсказуемого действия ядов и снадобий смертность среди них была чудовищной.

Конечно, целитель может всю жизнь корпеть над древними трактатами предков, заучивая проверенные рецепты. Он станет хорошим врачевателем, но звание божественного лекаря останется для него недосягаемым.

Любое великое лекарство, исцеляющее неизлечимый недуг, пишется кровью и жизнями безвестных жертв.

И если дрогнет рука, если у постели подопытного целитель проявит малодушную жалость — завтра от той же болезни погибнут тысячи невинных.

Цзычэ Хэнь, скрытый полями бамбукового доули, с неизменным набором золотых игл и тяжелым сундуком за плечами, прошел сквозь моря крови и горы трупов ради того, чтобы даровать миру новые способы исцеления.

Именно поэтому в народе его нарекли Божественным лекарем ядов, чьи руки даруют жизнь, но несут и скорую смерть.

И вот теперь судьба бросила к его ногам бесценное сокровище — врожденное тело лекарственного треножника.

Такое тело способно впитывать в себя любые составы, преображая их суть.

Организм яодина инстинктивно усваивает целебные свойства трав для укрепления плоти и отвергает губительное действие ядов. При должном мастерстве врачевателя каждое принятое зелье — даже самый страшный яд — лишь закаляет тело лекарственного треножника, делая его сильнее.

Цзычэ Хэнь заставил себя успокоить зачастившее сердце. Приподняв голову мальчика, он влил ему в рот спасительный отвар. Ему нужно было вернуть ребенка к жизни и услышать ответ на один-единственный вопрос: согласен ли тот стать его лекарственным треножником?

— У тебя еще хватает наглости возвращаться?! Всю семью Чжоу опозорил, паршивец!

— А-Ся... Это мы виноваты, не уберегли тебя тогда. Но как же ты мог допустить такое...

— Чжоу Ся! Слышать о тебе не хочу! Ты мне больше не брат!

— Брат, ты хоть знаешь, что о нас болтают на селе?! Смеются в глаза, кричат, что мой старший брат торговал своим телом! Что я — сестра грязного наложника!

— Ся-эр, уходи. Не возвращайся больше. Сделай это... хотя бы ради нас.

«Ради вас?»

«А ради меня кто хоть раз пошевелил пальцем?»

Все долгие, кошмарные дни в застенках Павильона Южного Ветра единственной нитью, связывавшей его с рассудком, была мысль о возвращении домой.

Домой. Назад, в ту небогатую, но теплую лачугу, где его ждали отец с матерью, братья и маленькая сестренка.

Но что встретило его на пороге?

Казалось бы, чиновники все устроили наилучшим образом: чтобы уберечь спасенных мальчиков от позора и людских сплетен, их возвращали домой под охраной стражи. Родственникам объявляли, будто детей похитили разбойники ради попрошайничества. Бывшие пленники могли навсегда вычеркнуть из памяти Павильон Южного Ветра, забыть кошмары города Чэнъян, сделав вид, будто просто заблудились и наконец нашли дорогу назад.

Но злой рок распорядился иначе. Кто-то из односельчан волей случая забрел в тот злосчастный веселый дом в Чэнъяне и заприметил его среди наложников.

Второй брат Чэнь, живший у околицы, — тот самый, с кем они в детстве лазали по деревьям, вместе ловили рыбу и бегали босиком по лужам. Чжоу Ся наивно полагал, что друг детства сбился с ног в его поисках. А тот взял и раззвонил о его позоре на всю округу.

Стоило ему переступить порог Павильона Южного Ветра, как прежний Чжоу Ся перестал существовать. Сколько ни прикрывай прошлое красивой ложью, для всех он остался лишь изломанным Сячжи, игрушкой для утех. Путь назад, к Чжоу Ся, заказан навеки.

Грязь въелась под кожу. И как ее ни отмывай, она останется там до гробовой доски.

Так думали все вокруг. И его собственная плоть и кровь — не исключение.

Обычно суровый отец рвал и метал от ярости, слабая духом мать лишь жалобно причитала и корила его за позор, младший брат смотрел с нескрываемым омерзением, сестра в слезах толкала к выходу, а старший брат, мягко улыбаясь, вкрадчивым голосом убеждал уйти прочь.

Соседи, завидев его, плевали на землю и обходили за версту, словно зачумленного. Местная шваль ухмылялась вслед, отпуская грязные шуточки и пытаясь распускать руки, будто перед ними была уличная девка. Даже тот самый соседский малец, которого Чжоу Ся когда-то спас из глубокого омута, едва завидев его, в ужасе бросался в дом, а его отец вылетал на крыльцо с тяжелой дубиной — на лице, когда-то сиявшем благодарностью, теперь застыла лютая ненависть.

— Ишь, спаситель нашелся! Сам плавать толком не умеет, а в воду полез ради моего сынишки! С малых лет, видать, умишком повредился, пакостник!

Все, во что он верил, рухнуло в один миг. Охваченный паникой и стыдом, несчастный бросился прочь. Идти ему было некуда, но гордость и обида не пускали его далеко от родных мест, и он остался лежать у самой околицы.

Три дня он провел под палящим солнцем и проливным дождем, пока силы окончательно не покинули истощенное тело.

«Разве я сам просился в этот притон?! Разве моя вина, что меня похитили и растоптали?! Я ведь жертва! Так почему же все проклятия и плевки сыплются на мою голову?!»

«За что?!»

Озноб сотрясал его тело, но в груди бушевал неистовый пожар. Обида и злость жгли изнутри, превращая душу в пепелище. Боль пожирала его без остатка.

Вся изнурительная пытка плоти, что он перенес в Павильоне Южного Ветра, бледнела перед этим предательством близких, разрывавшим сердце на куски.

«Раз они считают меня грязью, я выживу! Вопреки всему! И докажу им, что чище любого из них!»

Сколько длилось это забытье, он не знал. На границе сна и яви его внезапно окутало спасительное, прохладное дуновение, унося в темную, лишенную грез пучину. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним человека в бамбуковом доули. Тот бережно поил его горьким отваром.

Целебная влага разлилась по жилам, возвращая ясность мыслям и силу ослабевшим членам. Чжоу Ся с трудом приподнялся на локтях, собираясь вымолвить слова признательности, но незнакомец опередил его:

— Согласен ли ты стать моим лекарственным человеком?

«Лекарственный человек?» — о подобных несчастных ему доводилось слышать и прежде.

На губах его заиграла слабая, горькая усмешка. Он прямо посмотрел в глаза спасителю:

— А вас не смущает, что я был игрушкой для господ в Павильоне Южного Ветра?

Голос незнакомца прозвучал ровно и бесстрастно:

— Нет.

Именитые мужи, разбойники или блудницы — для истинного снадобья разницы нет.

«Нет?»

«Стало быть, действительно нет».

Чжоу Ся едва заметно кивнул:

— Даруйте мне новое имя, господин.

Лекарь перевел взгляд на окно, о чем-то задумавшись на мгновение, и произнес:

— Отныне звать тебя Банься.

В середине седьмого лунного месяца, когда лето идет на убыль...

Когда в сердце зреет обида, а в горло комом встает горечь, целители прибегают к банься.

Оттого и имя тебе — Банься.

«Банься?» — мальчик послушно склонил голову:

— Слушаюсь, господин.

С этого дня прежний Чжоу Сячжи умер. На свет появился Банься.

На следующий день Цзычэ Хэнь и его спутники отправились в путь. Теперь их было трое.

Едва они покинули постоялый двор, как соседняя дверь, запертая последние двое суток, наконец со скрипом отворилась. Из комнаты вышли трое: тот самый приятель детства Второй брат Чэнь, спасенный Банься соседский малец и старший брат Чжоу Ся.

Они молча смотрели на опустевшую постель. В их глазах застыли тихая грусть, горечь расставания и щемящая, разрывающая душу боль. Но омерзения там не было и в помине.

«Уходи, А-Ся... Беги без оглядки. И никогда больше не возвращайся».

***

Три дня спустя отряд Ло Шу приближался к очередному селению.

— Наставник, мы остановимся здесь на... Постойте, что это?

Фан Шанцин натянул поводья, лицо его омрачилось.

Отчего в этой огромной деревне не слышно ни звука? Ни лая собак, ни мычания скотины, ни детского смеха — мертвая, зловещая тишина. Точно так же, как в том проклятом месте, где бесследно сгинули все жители...

Ло Шу помрачнел. Направив коня к въезду в деревню, он сделал несколько кругов и остановился перед покосившимся каменным указателем.

— Деревня Чжоучэнь?

http://bllate.org/book/37902/5178874