Готовый перевод Eternal Night, Dawn's Light / Вечная ночь: Рассвет среди руин: Глава 7

Он проиграл, — внезапно произнесла Цзян Линьюэ, и её голос прозвучал очень тихо. — Когда он начал вести записи, когда стал мысленно к ним возвращаться, он уже проиграл. Настоящий исследователь смотрит вперед. Лишь те, кто одержим собственной силой, способны бесконечно копаться в прошлом.

Цзи Уцю посмотрела на неё, и во взгляде женщины отразилась сложная гамма чувств. Ты всегда умеешь отыскать ту самую точку опоры, ту точку, которая разрушает всю его логику.

Ты тоже, — Цзян Линьюэ ответила ей взглядом. — Ты разглядела хрупкость в самых глубиннах его логики.

Они стояли посреди просторной лаборатории. Утреннее солнце пробивалось сквозь окна, отбрасывая на пол длинные косые пятна света. Внешний мир уже полностью проснулся, до них смутно доносились звуки голосов и уличного движения. Но казалось, что в этом пространстве время застыло на тех нескольких минутах, что только что пронеслись мимо, наполненные мрачной правдой.

Я устала, — произнесла Цзи Уцю, и на этот раз в её тоне отчетливо звучала усталость, которую она больше не пыталась скрывать.

Я тоже, — отозвалась Цзян Линьюэ. — Пора уходить.

Они больше не заводили речь о деле и не обсуждали те неприятные открытия. На всё это требовалось время, чтобы переварить услышанное, и личное пространство, чтобы со всем этим справиться.

Они вместе направились к выходу, шагая гораздо медленнее, чем когда пришли сюда. Перед тем как толкнуть тяжелую металлическую дверь, Цзи Уцю на мгновение замерла и посмотрела на Цзян Линьюэ.

Эта граница, — промолвила она. — Похоже, стала чуть четче оттого, что кто-то идет рядом.

Цзян Линьюэ встретила её взгляд и в этих вечно излишне холодных глазах заметила неуловимый оттенок поиска подтверждения.

Да, — кивнула Цзян Линьюэ, давая подтверждение. — Чуть четче.

Дверь отворилась, и внутрь хлынул свет из коридора. Они вышли друг за другом, оставив позади лабораторию, полную улик, смертей и исковерканной психологии.

Кладбище расположилось на пологом склоне у городской окраины. Полуденное солнце косыми лучами пробивалось сквозь хвою сосен и кипарисов, оставляя на плитке из синего камня россыпь мелких световых пятен. Цзи Уцю прижимала к груди букет белых хризантем и ровным шагом шла по знакомой дорожке. В воздухе витал запах свежевспаханной земли и зелени, откуда-то издалека доносилось редкое щебетание птиц, отчего вокруг становилось еще тише.

Она остановилась перед чистым и простым надгробием. На камне не было фотографии, высечено лишь имя: Цзи Утун. Годы жизни и смерти свидетельствовали о том, что она ушла из жизни совсем ребенком — ей было всего четырнадцать.

Цзи Уцю наклонилась и бережно положила белые хризантемы у подножия памятника, чуть в стороне от нескольких других букетов, которые уже успели слегка завянуть. Она протянула руку и кончиками пальцев смахнула с края камня едва заметную пылинку. Движение вышло плавным, привычным и донельзя педантичным.

У Тун, — позвала она негромко, и в тишине кладбища её голос прозвучал отчетливо. — Я пришла.

Никакого ответа. Лишь тихий шуршащий шепот ветра в сосновых иголках. Она и не ждала ответа. Это была лишь многолетняя привычка — приходить сюда после завершения очередного крупного дела, словно совершая некий ритуал душевного возвращения.

Только что закончилось расследование, — продолжила она, не отрывая взгляд от имени на камне, будто сквозь холодный камень могла разглядеть спящую внизу девочку. — Один профессор. Нейробиолог. Он мнил, будто проводит великий эксперимент об эмпатии, используя смерть в качестве инструмента.

Она умолкла на секунду, подбирая слова или просто давая мыслям улечься.

Он был умен и выстроил безупречную, замкнутую на себе логику. Утверждал, что он лишь принимает на себя чужие страдания, постигая их через крайнюю форму переживания. Тон Цзи Уцю оставался беспристрастным, словно она зачитывала служебный отчет. Он почти убедил самого себя, а может... почти добрался и до границ моего понимания.

Ветер трепал пряди волос у нее на лбу, но она не обращала на них внимания.

Но в конце концов движущей силой его поступков стала вовсе не эмпатия. Ими двигало стремление к контролю и пьянящее наслаждение ролью бога. Свои утонченные теории он использовал лишь как обертку для самых первобытных инстинктов убийцы. Она слегка покачала головой, будто ставя точку в каком-то споре. В сущности, он ничем не отличался от тех преступников, что совершают преступления на импульсе, просто умел маскироваться куда искуснее.

Серая птичка вспорхнула с места и опустилась на недалекие каменные ступени, наклонила голову, разглядывая женщину, и тут же улетела вновь.

Я работала в паре с судебным медиком, — Цзи Уцю сменила тему так плавно, что в голосе не дрогнула ни одна нота. — Цзян Линьюэ. Она совсем не похожа на тебя... Она очень тихо себя ведет и большую часть времени молчалива. Но её наблюдательность... поразительно остра. Точно самый точный скальпель, способный препарировать любую фальшь и добраться до самой сути.

Она описывала всё так же отстраненно, словно давала оценку безупречно работающему инструменту.

Именно она отыскала ключевую улику — флешку, спрятанную в двойном дне коробки. И именно она в комнате для допросов в пух и прах разбила тот благостный мыльный пузырь, в который завернул себя профессор. Цзи Уцю на мгновение умолкла, словно мысленно возвращаясь в ту сцену. Она сказала, что он лишь потребитель боли, а не тот, кто её понимает. Слово было выбрано безупречно.

Свет на кладбище медленно смещался, вытягивая её одинокую фигуру.

Это дело... заставило меня кое о чем вспомнить. Её голос стал чуть тише, потеряв прежнюю сухую деловитость. О том времени, когда тебя только вернули. Ты не произносила ни слова, лишь забившись в угол, а в глазах была абсолютная пустота. Эту пустоту... я была не в силах постичь. Как бы отчаянно я ни пыталась пробиться в твой мир, меня неизменно отрезали от него.

Её пальцы непроизвольно сжались в кулак.

Я решила изучать криминальную психологию, возможно, изначально просто пытаясь постичь ту непостижимую тьму. Понять, что за человек способен превратить другого в то, чем стала ты тогда. Она легко вздохнула, втягивая в грудь прохладный кладбищенский воздух. Но я поняла, что понимание порой вовсе не приносит облегчения. Напротив, оно способно нести с собой... заражение. Пребывая во тьме, необходимо сохранять абсолютную ясность ума и четко проводить границы. Это чудовищно тяжело.

Она умолкла, глядя на надгробие так, будто её взгляд пронзал холодный камень, отыскивая из прошлого ту самую младшую сестру, которая вечно семенила следом с сияющей улыбкой на лице.

Судебный медик Цзян... кажется, она от рождения умеет выстраивать подобные границы. Она до того привыкла к смерти и страданиям, что способна встречать их с почти леденящим душу спокойствием. Но за этим спокойствием... я чувствую, что она вовсе не лишена чувств. Просто она выбрала совершенно иной способ нести этот груз. Сказав это, Цзи Уцю замолчала, словно осознав, что уделила своей напарнице слишком много времени.

Она вновь перевела всё внимание исключительно на надгробную плиту.

Это дело окончено. На несколько дней можно расслабиться. Она констатировала это как расписание поездки. Я побуду дома. Разберу архивы, быть может, почитаю что-нибудь отвлеченное от работы.

Она не стала делиться никакими другими планами на будущее и не выказала ни тени радости или предвкушения долгожданного отдыха. Для нее это было лишь пустой строчкой в расписании.

У Тун, — прошептала она еще тише, так что слова едва не растворились в ветре. — Если бы... если бы тогда я была чуточку внимательнее, если бы раньше почуяла неладное в тех людях, что тебя забрали... неужели всё могло бы закончиться иначе?

Этот вопрос она задавала себе бесчисленное количество раз. В ответ неизменно стояла тишина.

Она больше ничего не произнесла, просто стояла неподвижно, и её тонкая фигура казалась почти невесомой в лучах полуденного солнца. Кладбищенская тишина укутывала её с головой — глубокое, абсолютное одиночество, которое не способно заглушить ни одно слово, медленно растекалось вокруг. Она привыкла к этому одиночеству и даже зависела от той ясности и дистанции, что оно давало. Но этим днем, сразу после схватки с извращенной человеческой психикой, это одиночество ощущалось куда тяжелее обычного.

Она вспомнила последний взгляд, которым одарила её Цзян Линьюэ — спокойный, таящий в себе едва уловимый оттенок... пожалуй, понимания. Это ощущение того, что её насквозь прочли, не доставляло ей комфорта, но странным образом и не вызывало желания оттолкнуть.

Простояв так неизвестно сколько времени, до тех пор, пока свет солнца не загустел, окрасив белый камень в теплые медовые тона, Цзи Уцю едва заметно пошевелила затекшими ногами.

Мне пора, — произнесла она вслух, обращаясь к надгробию, и её тон вновь обрел привычную холодную сдержанность.

Бросив прощальный взгляд на свежие белые хризантемы, она развернулась и зашагала прочь по той же дорожке. Шаги по-прежнему были твердыми, спина прямой, а безмолвное кладбище и уснувшие в нем воспоминания остались позади, в сгущающихся сумерках.

Выйдя за ворота кладбища, она добралась до припаркованной на обочине машины. Запертое пространство салона надежно отгородило её от внешнего мира. Заводить мотор она не стала — просто сидела неподвижно, уставившись расфокусированным взглядом в руль.

Спустя какое-то время она потянулась за телефоном, и в полумраке салона вспыхнул экран. Пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, после чего она отыскала контакт Цзян Линьюэ. Напечатав несколько слов, стерла их, набрала заново и в итоге оставила лишь предельно короткую фразу:

Дело закрыто. На время отпуска просьба не беспокоить.

Отправить.

Она отбросила телефон, запустила двигатель и плавно вывела автомобиль со столь щедрой на молчание и воспоминания земли.

Цзян Линьюэ стояла посреди гостиной в своей квартире, всё еще сжимая в руках только что извлеченную из почтового ящика вечернюю газету. То, в каком состоянии находилось жилище, заставило её мгновенно заледенеть — абсолютно все вещи лежали на своих местах, чистота была почти болезненной, но в воздухе висел едва уловимый, чуждый этому месту запах дезинфицирующего средства. Взгляд женщины скользнул по книжным полкам, миновал диван и наконец замер на журнальном столике.

Там появилось нечто новое.

Черная бархатная коробочка размером с ладонь аккуратнейшим образом стояла именно там, где она обычно ставила чашку с кофе.

Она не стала приближаться стремглав — лишь медленно опустила газету, замерла на месте, еще раз обведя комнату цепким взглядом, чтобы убедиться в отсутствии иных сюрпризов. Лишь после этого она направилась к столику, ступая бесшумно и уверенно.

На бархатной шкатулке не было застежек. Кончиками пальцев она осторожно откинула крышку.

Внутри не оказалось никаких угроз или кровавых предупреждений. На черной бархатной подложке мирно лежали лишь старые, пожелтевшие зубы. Точнее, человеческий коренной зуб, у корня которого виднелись следы засохшей темно-бурой субстанции. Рابя с зубом лежала аккуратно сложенная узкая полоска бумаги.

Цзян Линьюэ не стала прикасаться к зубу. Натянув захваченные с собой экспертные перчатки, она при помощи пинцета осторожно развернула записку. На ней красовались отпечатанные на принтере буквы стандартного шрифта:

Цзи Утун передает вам привет.

Кровь в жилах, казалось, застыла в одно мгновение. Цзян Линьюэ прекрасно помнила это имя — имя погибшей много лет назад младшей сестры Цзи Уцю, о которой та никогда никому не рассказывала.

Она тут же вытащила телефон — не для того, чтобы набрать полицию, а чтобы напрямую позвонить Цзи Уцю. Вызов соединился почти мгновенно.

http://bllate.org/book/37840/4735437