Готовый перевод Green Mountain Sees Me As I Am / Зеленые горы смотрят на меня как на равного: Глава 12

Цзэн Дэ знал про то, какое лекарство пьет Цзи Юй. По идее, ему, слуге, не следовало бы лезть с уговорами, но он боялся, что Император воспылает интересом, а если потом пожалеет об этом — тогда никакие искусные руки уже не вернут весну...

Хотя Цзи Цинбай не интересовался тем, что происходило до и после во дворецких покоях, Вдовствующая императрица призывала его к себе несколько раз, и даже его железное сердце отныне примерно представляло положение дел.

Вдовствующая императрица, должно быть, испытывала немалые угрызения совести перед Цзи Цинбаем: она брала его за руку и сбивчиво твердила о том, как нелегко приходится Императору в эти годы, как ей, с трудом дождавшись улучшения его здоровья, хочется понянчить внуков, и что все эти девицы явились лишь для того, чтобы продлить ветви императорского рода, а вскоре она сама возьмет на себя труд даровать ему титул.

Услышав слово даровать титул, Цзи Цинбай ощутил легкую дрожь по телу. На самом деле он знал, что Будда-владыка спустился вниз, чтобы пережить страдания, и ранее уже говорилось, что среди этих испытаний есть муки страсти и любви. Откуда взяться императорской любви и страсти? Трех тысяч наложниц во внутренних покоях уж точно хватит с избытком!

При этой мысли Цзи Цинбаю ужасно захотелось взглянуть на тех девиц, что только что вошли во дворец. Если бы в ком-то из них он смог разглядеть хоть что-то стоящее, помочь собственному Будда-владыка было вполне возможно.

Поскольку Цзи Цинбай слишком долго витал в облаках, Вдовствующая императрица, разумеется, заметила это и, решив, что он приревновал, в душе все же пожалела его.

— Не забивай себе голову лишним, — смягчила голос Вдовствующая императрица. — Глянь, какое личико бледное. И душу терзаешь, и тело изнуряешь.

Цзи Цинбай на мгновение замер, а затем послушно опустил голову и притворился кротким:

— У меня женские дни, Ваше Величество. В первый день всегда бывает немного не по себе.

Вдовствующая императрица моргнула, наконец во всем разобравшись, и принялась торопить Цзи Цинбая идти отдохнуть. Проводив его взглядом, она хитро перевела глаза, позвала евнуха и отдала ему несколько распоряжений.

И вот тем же вечером Император, увидев на подносе перед тронным залом целую гору красных шелковых лент, долго хранил молчание.

Цзэн Дэ был готов пинком пнуть того, кто держал поднос: шелк покрывал его целиком, и не было среди него лишь ленты Цзи Юя.

— Докладываю Вашему Величеству, — сообразительный евнух, ведавший выбором наложниц для ночлега, заметив суровую и грозную ауру наверху, поспешил откреститься от происходящего. — У девицы Цзи Юй начались женские дни, в первый день она от боли с постели подняться не может, потому и не способна ублажать сон Вашего Величества. Надеюсь на снисхождение Вашего Величества.

Однако Таньчжана интересовало совсем другое:

— Подняться не может?

Цзэн Дэ тут же выступил вперед, сглаживая углы:

— Девица отроду слабого здоровья, женщинам в первый день всегда приходится нелегко, Ваше Величество, не берите в голову.

Таньчжан ничего не ответил, но и тянуться к лентам не стал. Он повернулся и снова пошел к стоявшей в императорском кабинете нефритовой дощечке с именами, а Цзэн Дэ поспешно прогнал евнуха с подносом и остался услужливо прислуживать рядом.

Шло время, и в глубокой ночи снаружи установилась такая тишина, что было слышно, как падает игла.

Император с громким стуком захлопнул дощечку в руке.

Цзэн Дэ вздрогнул, возвращаясь к реальности. Стоя на коленях, он услышал холодный и бесстрастный приказ Таньчжана:

— Готовьте паланкин, в Павильон Кошмаров.

Цзи Цинбай считал, что быть женщиной — это невероятно трудно.

То, что он сказал Вдовствующей императрице про женские дни, и впрямь не было отговоркой. Цзи Цинбай и сам не ожидал, что в первый день будет настолько больно, к тому же его заклинания оказались совершенно бесполезны: божественная сила, которой его три-четыре месяца напитывал Будда-владыка, годилась лишь на то, чтобы сотворить парочку цветов, трав, букашек, птиц, рыб да змей, а о принятии истинного облика нечего было и думать.

Когда боль становилась невыносимой, Цзи Цинбай мысленно принимался хлестать плетью выброшенного некогда в самый темный угол Бай Чао, решив про себя, что когда эта жизнь закончится, он непременно вернется и в истинном теле сразится с Бай Чао, причем непременно вцепится зубами в пучок его хвостовых перьев, чтобы только тогда утолить свою ненависть!

Скорчившись на кровати подобно креветке, он горестно вздыхал, и если бы не тяжесть статуса Верховного божество, он бы непременно покатился по постели от боли.

Он уже собирался позвать служанку, чтобы та принесла чашку воды, как вдруг, обернувшись, Цзи Цинбай увидел за пологом стоящего человека.

В кромешной тьме Цзи Цинбай понятия не имел, как долго Таньчжан простоял у его постели. Император, заложив руки за спину, смотрел на него сверху вниз, и в его ледяных зрачках отражалось испуганное лицо Цзи Юя.

В голове у Цзи Цинбая долго стоял гул, пока он наконец не пробормотал:

— Почему Ваше Величество здесь?

Таньчжан прищурился, словно изучая его цвет лица: кожа и вправду оказалась донельзя бледной, выдавая крайнее изнурение, а и без того похожие на ивовые листья глаза опухли.

По заведенным во дворце правилам женщина в период месячных, разумеется, не могла делить ложе с правителем, поэтому визит Императора в Павильон Кошмаров выглядел совершенно неуместно с любой точки зрения. Разумеется, евнухи не стали докладывать, служанки притворились слепыми, и все вокруг решили, что Император Цзинфэн без памяти балует Цзи Юя, и оставалось только гадать, каких слухов об этом нанесут завтра.

Что же до самого Цзи Цинбая, то его ни капли не волновало, что о нем будут болтать завтра.

Сейчас его голова была целиком заполнена радостными мыслями о том, что Будда-владыка пришел спать с ним. Он резво подвинулся, освобождая половину ложа, и, похлопав ладонью по матрасу, предложил:

— Ваше Величество, ложитесь?

Таньчжан: — ...

Цзи Цинбай решил, что тот хочет, чтобы его обслужили, и поспешно наклонился:

— Я помогу Вашему Величеству снять обувь.

Таньчжан легонько оттолкнул его руку ногой, а его голос прозвучал холодно и насмешливо:

— Разве у тебя не женские дни, разве тебе не нездоровится?

Цзи Цинбай замер, однако ничуть не смутился подобного ехидства и с улыбкой произнес:

— Немного болит, но стоить уснуть — и все пройдет. Ложитесь со мной, Ваше Величество?

Таньчжан нахмурился. Он и сам толком не понимал, зачем пришел к Цзи Юю. Если говорить о том, чтобы провести ночь, то в глубине души он испытывал лишь брезгливость, однако с тех пор, как они так долго спали вместе, бушующий во внутренних органах жар и впрямь пошел на спад — стоило Цзи Юю оказаться рядом, как тело наполнялось прохладой и приятной легкостью, даруя полное умиротворение.

Этот человек был словно долгожданный дождь, что пролился на его неугасимое степное пламя.

Цзи Цинбай, разумеется, не понимал всех внутренних противоречий и метаний императорского сердца. Он собственными руками помог Таньчжану снять парадные одеяния, переодеться в ночное, а затем поделился половиной своего шелкового одеяла, аккуратно укутав им Императора. Одной ладонью он даже легко похлопывал Таньчжана по груди, словно укачивая ребенка, и, подперев голову рукой, с улыбкой смотрел на него.

Таньчжан отчего-то смутился и рассердился, плотно закрыв глаза, чтобы не видеть его.

Цзи Цинбай еще немного похлопал его, как вдруг нутро прорезала новая волна резкой боли. Он глухо закашлял и, вытащив из-под подушки платок, прикрыл им рот.

Император открыл глаза:

— Что такое?

Невнятно бросив какое-то дежурное слово о пустяках, Цзи Цинбай отнял платок и обнаружил на ткани несколько алых точек. Он удивленно протянул и, пробормотав себе под нос, заметил:

— Ладно еще, когда кровь течет снизу... но ведь может и изо рта пойти...

Таньчжан молча уставился на его платок, а Цзи Цинбай, решив, что напугал его, поспешил успокоить:

— Мое здоровье всегда было слабым, вы же знаете, я буду послушно принимать лекарства.

http://bllate.org/book/37823/4733154