Готовый перевод The Scholar's Bride / Принцесса в мужском обличье: Тайная свадьба с ученым: Глава 13

Цяньшань кивнула, помедлила немного и пробормотала:

— Разве его и вправду не для того принесли, чтобы тайком зачитываться новеллами?

— Да у тебя сегодня язык без костей! — Чжоу Шань почувствовал себя слегка задетым, переходящим в гнев.

Цяньшань прикрыла рот рукой, тихонько посмеиваясь, и больше не стала сыпать соль на раны собственной принцессе — если и вправду довести человека до белого каления, потом ведь заглаживать вину замучаешься.

Она проводила принцессу из молельни в жилую комнату. Устроив принцессу на месте, Цяньшань снова выскочила наружу, перехватила какого-то слугу и приказала:

— Пару дней поучите уму-разуму того поденщика по фамилии Хэ, только больно не бейте, чтобы неповадно было глазеть куда не следует! Принцесса у нас натуры не злопамятной, но попадется ему в другой раз хозяин с крутым нровом — глядишь, и головы не снесет, а то и вовсе без мужского достоинства останется!

Слуга разве посмел бы ослушаться? Он поспешно взял под козырек.

Пока Цяньшань с дворовым слугой строили планы, как бы отлупить Хэ Эра, Чжоу Шань сидел за столом, приложив ладони к жаровне, чтобы согреться. Заметив его приближение, Ван Сян наклонился, приблизился к самому его уху и вполголоса произнес:

— На сегодняшнем утреннем докладе всё было тихо и мирно, никто и словом не обмолвился о деле в Цзянцзэ.

Чжоу Шань лишь изогнул брови, не найдя это странным. Накануне Нового года каждый норовит встретить праздник в мире и покое — даже его венценосный отец не исключение. И хотя сердце императора жестоко, родственные узы, пусть и блеклые, все же теплятся в нем. Только вот жаль простых людей из Цзянцзэ: земли захвачены, урожай пропал, на небесах мольбы не слышят, до земли не достучатся — кому есть дело до их горестей?

— Пройдет Новый год, и кому-то придется худо, — Чжоу Шань ничуть не спешил. Переведя взгляд неподалеку, он заметил, как служанки с подносами в руках принялись расставлять еду, и тут же сменил тему: — Что у нас сегодня на обед?

Ответила ему не матушка Юй Си, а жена повара Старика Цзян, которую все так и звали — Тетушка Цзян, хотя Чжоу Шань вслед за Чжан Цзиньвэем звал ее Тетушкой Цуй. Тетушка Цуй улыбнулась:

— Докладываю принцессе: нынче у нас тушеная свиная рулька в карамели, совсем мягкая, тает во рту. Цзинь-гэ больше всего любит такое блюдо, я уже велела отнести ему порцию, пусть и принцесса отведает.

Любо-дорого посмотреть: те слуги, что прибыли вместе с Чжоу Шанем, поголовно величали Чжан Цзиньвэя Супругом принцессы (фума); те, что появились в усадьбе раньше, звали его господином; ну а те, кто сопровождал его всю дорогу из Сучжоу в Пекин, звали не иначе как Цзинь-гэ.

Чжоу Шань очень любил беседовать с Тетушкой Цуй.

Хоть эта женщина и не знала ни единого иероглифа, а нрав имела простоватый и грубоватый, к ней невольно проникаешься симпатией. Тетушка Цуй была нрава резкого, прямолинейного; в молодости она исходила вдоль и поперек все земли к югу и севере от реки, повидала на своем веку немало, да и выражалась без всяких обиняков. По мнению Чжоу Шаня, она была самой настоящей, живой женщиной — а разве не приятно общаться с человеком, от которого веет теплом?

Вот как сейчас, например.

— С чего это супруг принцессы вечно налегает на такую липкую снедь? — Чжоу Шань принялся подшучивать над кое-ким. — Несколько дней назад подавали разваренные мясные шарики, сегодня — рульку, так глядишь на него со стороны — ну вылитый дедушка из какого-нибудь почтенного семейства!

Тетушка Цуй издала звучное «ай-яй-яй» и рассмеялась:

— У Цзинь-гэ привычка такая. В детстве тот мальчишка беден был, на учебу в частной школе грошей не хватало, так он просил старика Цзяна приготовить ему большую рульку, чтобы разваривалась до мягкости — едва прикоснешься губами, и тает. Налопается он этой рульки, сядет за стол, кисть так и порхает, глядишь — за несколько дней уже готово сочинение, за которое можно выручить серебро на оплату расходов. Шли годы, так эта привычка у него и осталась.

— На вырученные за сочинения деньги? — удивился Чжоу Шань. — Что же за сочинения он писал?

Тетушка Цуй, расставляя тарелки, ответила:

— А какие еще? Разумеется, те самые ходовые главы с продолжением! Слыхала я, писания Цзинь-гэ в ту пору расходились на ура!

Только бы не оказалось, что он сам читал их...

Чжоу Шань вдруг почувствовал себя донельзя неловко. Он вспомнил, как несколько лет назад нарочно попросил человека привезти ему из Цзянцзэ запретную книгу. Написанная в ярком, дерзком ключе, она сочетала в себе любовную лирику и едкую сатиру на государственные дела, отчего он совершенно потерял покой и сон.

Он молча опустил голову и принялся за рульку: мясо во рту и впрямь оказалось мягким, сладковатым, с рисом — самое то.

Не может же на свете быть таких невероятных совпадений!

Уже спустились сумерки. Чжоу Шань сидел за столом, переписывая буддийские сутры исключительно ради вида. Дневные слова Тетушки Цуй не давали ему покоя, заставляя гадать всякое, но стоило ему взглянуть в вечернее время на честное лицо Чжан Цзиньвэя, как все подозрения развеивались сами собой.

Вокруг не было ни души: матушка Юй Си застилала постель во внутренних покоях, а он тайком вытащил книжку, на обложке которой красовалось название Алмазная сутра, но стоило ее раскрыть, как обнаруживался тот самый непроизносимый запретный роман.

Чжоу Шань тщательно припомнил экзаменационное сочинение Чжан Цзиньвэя на императорском собеседовании — в памяти всплывал лишь напыщенный, украшенный цветистыми параллелизмами слог, столь непохожий на живой и прямолинейный язык запретной книги. Впрочем, он прекрасно знал, что многие высокие чины при дворе одной рукой строчат казенные бумаги, а другой предаются цветистому творчеству в стихах и прозе, только вот...

— Принцесса практикуется в каллиграфии?

Мягкий голос мужчины раздался совершенно неожиданно. Чжоу Шань с громким стуком захлопнул книгу и принял задумчивый вид, словно сидел в раздумьях о том, хороши ли вышли его иероглифы.

Чжан Цзиньвэя подошел к столу, оперся одной рукой о крышку и с улыбкой произвел:

— Прекрасные письмена. Почерк плотный, основательный и выверенный, но при этом исполнен летящей кости и благородного духа — Будде непременно придется по вкусу.

— Супруг принцессы слишком добр к моим стараниям, — сердце Чжоу Шаня еще не успело уйти в пятки. Он напустил на себя улыбку: — Какая уж тут каллиграфия, так, знак искренности. Написано посредственно, лишь бы Будда принял подношение.

Чжан Цзиньвэй продолжил:

— Ваш покорный слуга слышал, что молельня почти готова. После праздников принцесса изволит отправиться в обитель, чтобы испросить статую Будды для усадьбы?

— Я просила матушку навестить Мастера Хуэймина из Монастыря Дасинлун, шестнадцатого числа первого лунного месяца поедем туда за образом Гуаньинь, — с изогнутыми дугой бровями и легкой улыбкой на губах ответил Чжоу Шань.

Приглашение статуи Будды было важнейшей частью плана Чжоу Шаня.

Его покойная матушка была некогда связана узами с Мастером Хуэймином, и он мог воспользоваться поводом пригласить святой образ, чтобы войти в доверие к монахам. А в следующем году, восьмого числа четвертого лунного месяца, в день рождения Будды, монахи Монастыря Дасинлун собирались раздавать милостыню за городской стеной — под предлогом истовой набожности он намеревался пристроиться среди них, а затем разыграть собственное исчезновение.

План не отличался особой изощренностью, но в нем были и лазейка, и путь к отступлению.

Чжан Цзиньвэй кивнул:

— Что ж, разумно.

Он нарочно сделал вид, будто не заметил краешка бумаги, выглядывавшего из-под стопки, где чернели слова: ...похотливый старик встретился с умницей Цзянь... Этот эпизод он помнил наизусть.

Вот странно: разве его Записки о драгоценном зеркале не были под запретом?

Каким же образом они проникли во дворец?

Глава 12. Колокольчики на ногах

Если уж зашла речь о Записках о драгоценном зеркале, то в императорский дворец эту вещицу переправил не кто иной, как его шестой августейший братец. Шестой принц Чжоу Хэн был человеком выдающимся и необычным: облачившись в даосские одежды, он, оставшись рано без матери, вовсе не претендовал на титул ванского достоинства, а скитался по белу свету, лишь изредка возвращаясь в Пекин.

Пожалуй, из-за схожести судеб Чжоу Шань и Шестой принц ладили хорошо. Почти все ходившие по рукам романы и повести попадали к нему тайком именно благодаря помощи и прикрытию Шестого принца, дававшему ему возможность в тишине наслаждаться запретным чтивом.

Что же до Записок о драгоценном зеркале, то сия книга по праву считалась шедевром. В ней повествовалось о таинственном убийстве, совершенном с помощью старинного зеркала. Автор скрывался под псевдонимом Чудак-гэ, а поскольку сказание зародилось в префектуре Сучжоу, то и прозвали автора сучжоуским чудаком.

К слову, в Записках о драгоценном зеркале речь тоже шла о странных чудаках. В повести рассказывалось о тоненькой, словно тростинка, красавице по имени Цяньнян, которую сводница вырастила к четырнадцати годам — как раз в пору расцвета юности, — да и выдала в наложницы за солеторговца. Беда была в том, что сердце Цяньнян уже принадлежало другому: она тайно обручилась с бедным ученым, но противостоять ударам судьбы не смогла. Нравом она обладала крутым: в брачную ночь она вонзила шпильку в сердце шестидесятилетнего старика-торговца, так что кровь брызнула на пять шагов вокруг. Бежать ей не удалось, и она покончила с собой, выпив яду. Охваченная тяжелой обидой, душа Цяньнян вселилась в бронзовое зеркало, которое и унес обезумевший от горя ученый. С той поры они вдвоем — юноша и зеркало — рыскали по свету, карагоня бесчестных негодяев, алчных чиновников и подлых толстосумов. Так родилась эта жуткая и прекрасная легенда.

Чжоу Шань до безумия любил Записки о драгоценном зеркале. В книге во всех подробностях описывались нравы и обычаи южных земель, каждый персонаж был словно живой, а сюжетные ходы тесно переплетались один с другим. Жаль только, обрывалось повествование на самом интересном месте — в тот момент, когда князь в гневе разбивает зеркало вдребезги, а продолжения всё не было, из-за чего Чжоу Шань сгорал от нетерпения и исписывал ногтями ладони.

Если бы автором Записок о драгоценном зеркале и вправду оказался сучжоуский чудак, то с учетом того, сколько в романе сладострастной и утонченной роскоши, где низменное соединялось с высоким, сразу становилось ясно — сие творение вышло из-под пера искушенного в любовных делах человека... К тому же знание светских тонкостей и обилие цитат из классиков выдавали зрелого мастера. И хотя в тексте сквозило немало желчного презрения к порядкам этого мира, разве мог молодой парень лет двадцати справиться с такой задачей?

Исходя из всего этого, автором явно был кто-то другой.

Чжоу Шань слегка перевел дух и попытался задвинуть спрятанную под оберткой книгу вглубь стола. Но позабыв о том, что от усердия к каллиграфии он записывал отрывки из Записок о драгоценном зеркале на бумаге, он нечаянно оставил на виду один краешек, который тотчас попался на глаза некоему наблюдателю.

Сам сучжоуский чудак в этот момент испытывал изрядное смущение.

Маленький плут с лицом невинного ангелочка тайком зачитывался запретной литературой! И впрямь: внешность бывает обманчива. Вспомнив, как он сам в красках расписывал в романе любовные утехи, а теперь всё это на глазах у маленького плута, он почувствовал, как кончики его ушей порозовели, а в груди заскребло, словно кошачьей лапкой.

— Принцесса намерена продолжать переписывать каноны? — у Чжан Цзиньвэя зачесалось в груди от смутного порыва, но на лице застыла лишь легкая улыбка. — Позвольте вашему покорному слуге подкрутить фитиль, чтобы не испортить глаза при тусклом свете.

Чжоу Шань послушно покачал головой:

— Я устал.

Оперевшись ладонями о столешницу, он поднялся. Черные пряди волос скользнули с плеч, а в круглых кошачьих глазах отразились мерцающие огоньки светильника — они казались такими ясными, что влажный блеск в глубине зрачков сливался с пляшущими тенями пламени.

— Пора и отдохнуть, — согласился Чжан Цзиньвэй.

Он легонько поддержал девушку за локоть, помогая ей подняться из кресла, а его взгляд на миг задержался на белоснежном лице молодой госпожи, после чего столь же незаметно скользнул в сторону.

В юношеские годы от нереализованного таланта неизменно зарождалась одинокая горечь — иначе Чжан Цзиньвэй просто не смог бы написать Записки о драгоценном зеркале. С пламенеющим сердцем и кистью, творящей чудеса, он прибыл наконец в Пекин, чтобы воочию увидеть просторы Поднебесной. И хотя он столкнулся здесь с кознями и обманом, чуть не погубившими его карьеру...

Чжан Цзиньвэй мечтал о встрече с прекрасной девой, о счастливом союзе на всю жизнь. Он понимал ее, и она понимала его; они бы слагали стихи под аккомпанемент цитры, живя в полном согласии.

Прежде он думал, что принцессу слишком крепко опутали путы строгих правил, и они вряд ли найдут общий язык, отчего супружеская жизнь будет холодной и отстраненной. Но теперь выходило иначе: чем ближе он подходил к ней, тем больше тайн обнаруживал. Она походила на хитрую кошку, с виду степенную, но время от времени невзначай задевающую его своим хвостом... Неужели она выписывала строки из Записок о драгоценном зеркале лишь потому, что преклоняется перед его талантом?

Сердце Чжан Цзиньвэя внезапно оттаяло.

Сам же Чжоу Шань не ведал ни малейшего понятия о трепетных чувствах ученого мужа. Он вовсе не забивал себе голову лишними мыслями — книга казалась ему занятной, и он искренне ею любовался. Ну а если бы автором и вправду оказался Чжан Цзиньвэй? Что с того? В конце концов, ему просто нравились повести с продолжениями, и он сам не прочь был попробовать себя в писательстве, да вот беда — долгая жизнь в глубоких покоях дворца лишила его жизненного опыта, из-за чего он никак не мог решиться взяться за кисть.

Одолеваемый дремотой, Чжоу Шань грациозно повернулся, выходя из-за стола; легкие пряди волос взметнулись в воздухе, едва коснувшись руки стоявшего рядом мужчины. Скосив глаза, он с улыбкой бросил на него взгляд:

— Разве супруг принцессы не ложится спать?

Подразумевалось, что мужчина перегораживает ему дорогу.

Прохладные черные пряди принцессы были столь холодны, что рука Чжан Цзиньвэя невольно задрожала, в то время как сердце пылало неукротимым жаром. Она понимала его, пусть он еще не до конца постиг ее душу, но от этого ему хотелось понимать ее всё сильнее и сильнее. Все горести и радости суетного мира, чистые утехи человеческого бытия — всё заключалось именно в этом.

http://bllate.org/book/37371/4657680