Готовый перевод I, Scumbag Gong, Will Never Love My Master / Я — негодяй-ученик, и мне не нужен мой учитель: Глава 5

Цзян Е замялся, невнятно бормоча:

— Я только что упал, надо вернуться и намазать рану мазью.

— Но разве раньше, получив ранение, Младший дядя-наставник не ходил лечиться на Пик Шэньинь?

— Я… у меня живот болит.

— Каких только чудесных пилюль и лекарств нет у Сяньцзуня?

— Я к тому, что у меня расстройство желудка, нужно сбегать по нужде.

— Разве Младший дядя-наставник не перешел на внитание воздуха?

— Э-э…

Разве этот человек не видит, что он ищет предлог?!

Что с ним не так? Выглядит не слишком сообразительным.

Цзян Е перевел взгляд с глаза на глаз, собираясь отделаться от напарника и дать деру.

— А, спасибо тебе, я понял, ступай по своим делам, я сам дойду.

Юноша усмехнулся:

— Я провожу Младшего дядю-наставника, мне по пути.

— Э-э…

— Если Младший дядя-наставник продолжит медлить, Сяньцзунь начнет волноваться. В конце концов, между Младшим дядей-наставником и Сяньцзунем заключен такой Ученический контракт: где бы ни находился Младший дядя-наставник, Сяньцзунь сможет это почувствовать.

Цзян Е нахмурился.

Почему эти слова показались ему какими-то странными?

Словно собеседник насквозь видел его желание сбежать и заранее душил этот план в зародыше.

Но вместо того чтобы разгадывать чужие загадки, он боялся того, с чем ему предстояло столкнуться.

В голове всплыли две картинки, каждая заняла ровно половину.

На первой картинке Шицзунь, отослав всех остальных, нежно смотрит на него, обвивает руками его за талию и, хрупкий и беззащитный, трется о его грудь. Кончики его глаз краснеют, а прекрасные очи источают нектар, когда он с легким упреком — то ли смущенный, то ли преисполненный нежности — поднимает руки, обнимает его за шею и подается вперед, требуя поцелуя.

На второй картинке Шицзунь уже пережил унижения и надругательства, пройдя через весь сборник постыдных издевательств в темной комнате, да еще и при участии нескольких партнеров. Убедившись в сущности Цзян Е как бессердечного подонка, он теперь невозмутимо, но с бешеной тревогой разыскивает его, чтобы устроить бесчеловечные пытки!

Перед лицом бушующей стихии судьбы Цзян Е при любом раскладе чувствовался так, будто провалился в бездонную пропасть. Он не мог сдержать дрожь, а зубы отбивали равномерный ритм стука.

— Почему Младший дядя-наставник дрожит?

— Холодно.

— Но ведь сейчас уже май.

— У меня слабые и зябкие сосуды.

— Э-э…

С мрачным лицом Цзян Е сам не заметил, как вслед за юношей добрался до Пика Шэньинь.

Юноша ушел, и теперь ему предстояло встретиться лицом к лицу с бурей.

Огромный Пик Шэньинь казался чересчур безлюдным. Даже слуги и мальчики-ученики, подметающие дорожки, смели находиться лишь у подножия горы, и никто не смел подняться наверх без приказа. Цзян Е изначально думал, что Шицзунь холоден и любит тишину, не желая, чтобы кто-то нарушал его покой.

Но теперь выходило, что он угадал лишь наполовину: желание уединения было истинным, а вот причина крылась в кое-каких невыразимых вещах.

На Пике Шэньинь стояла защитная формация, но поскольку на нем самом лежала печать Ученического контракта, наложенная Шицзунем, он миновал преграды без малейших препятствий.

Обойдя горные кручи на полпути к вершине, окутанные шелковистыми облаками, и поднявшись по ступеням из синеватого камня, укрытым между двумя рядами кленовых деревьев, он наконец увидел Водную Беседку, где жил Шицзунь.

Цзян Е долго стоял за клёнами на противоположном берегу пруда с лотосами, не решаясь сделать шаг вперед.

— Сколько еще ты собираешься стоять?

Мягкий голос внезапно ворвался в уши. Застигнутый врасплох, он испуганно вздрогнул всем телом.

Хватит! Чему быть, того не миновать!

Он зажмурился и, чувствуя себя смертником, идущим на плаху, пересилил себя и ступил на извилистую галерею, протянувшуюся над водой.

Галерея была построена прямо над прудом, и боявшийся воды Цзян Е вдруг подумал, что этот пруд — не что иное, как река Забвения, галерея — мост Найхэ, стоящая напротив Беседка у Воды во всех ракурсах напоминает дворец владыки ада Яньло, а сам Шицзунь — не иначе как живой демон-судья!

Издалека он заметил одинокую и холодную фигуру Шицзуня.

Белые одежды словно снег, рукава развеваются подобно облакам, серебристо-белые длинные волосы небрежно распущены и струятся вдоль спины до самых колен.

Он стоял у изогнутого оконного проема.

За окном несколько пучков благоухающих охид норовили просунуть ветви внутрь комнаты. Их тонкие листья тянулись вдаль, а лепестки были белоснежны и безупречны. Эти цветы распускались лишь раз в год и цвели всего одну ночь, однако ради этого белоснежного божества они пренебрегали законами природы.

Как-никак, главный герой из разряда любимчиков судьбы — небеса лелеют его, и всё сущее благосклонно к нему.

Шицзунь выглядел гордым и неприступным, словно цветок на вершине заоблачного утеса, и чистым, будто небожитель, сошедший в бренный мир, — и тем не менее его осквернил и запятнал он… Тьфу! Какой-то ничтожный негодяй вроде прежнего владельца тела.

Цзян Е одновременно злился и чувствовал собственную беспомощность.

Страх наполовину рассеялся под наплывом жалости, когда Шицзунь медленно повернулся к нему лицом.

Это была вторая встреча Цзян Е с этим ослепительно прекрасным ликом, и он по-прежнему поражал своей красотой, от которой невозможно было отвести глаз.

Лишенные смягчающей дымки термальных источников, черты лица казались гармоничным сплетением твердого и мягкого. В них не было ни андрогинной неопределенности, ни суровой мужественной резкости. Легкая болезненная бледность придавала ему некоторую хрупкость — словно безупречный белый нефрит или драгоценный, капризный, легко бьющийся белоснежный фарфор.

Под длинными ресчатыми веками наполовину прятались полные страсти персиковые глаза, в глубине которых залегли светлые стеклянно-хрустальные зрачки.

Исполненные жажды и чувственности, они одновременно манили и поражали отстраненным, недосягаемым благородством.

Словно самое совершенное творение рук небесных.

Утратив мимолетность того мимолетного взгляда в горячих источниках, сейчас, вновь созерцая это нежное и ослепительное лицо, Цзян Е почувствовал, что страх почти полностью улетучился.

Шицзунь совершенно не соответствовал описаниям из первоисточника, где говорилось о его потемнении рассудка!

А это значило, что вторая вероятность отпадала, и оставалась лишь первая…

Постепенно из глубины души поднялось смущение, в один миг превратившееся в алые всполохи, которые взметнулись к кончикам ушей и окрасили щеки румянцем.

Шицзунь направился к нему и с нежностью перехватил его запястье, коснувшись пульса длинными изящными пальцами.

Бледные тонкие губы едва слышно шевельнули:

— Раны уже почти зажили.

Цзян Е замер, и его лицо залилось еще большим румянцем.

Прекрасно знавший сюжет первоисточника, он, разумеется, понимал, о каком именно «ранении» шла речь.

Сейчас он вообще не чувствовал в теле никаких повреждений — всё это было лишь чудовищной ложью, которую прежний хозяин тела выдумал, чтобы беспрепятственно творить с Шицзунем всякие непотребства.

Шицзунь же поверил в эту ложь и позволил ученику творить что вздумается, отдавая собственное тело в качестве лекарства, дабы утолить вожделение ученика.

Цзян Е понуро опустил голову.

— М? — Шицзунь, продолжая сжимать его запястье, нахмурился, заметив содранную кожицу на тыльной стороне ладони. — Как ты умудрился пораниться?

— Случайно ударился.

http://bllate.org/book/37082/4615649