Готовый перевод Facing the Abyss, Seeking the Dao / Вопрошая Дао у края бездны: Глава 45

Глава 45

— «Обезьяна в чане» — это древний обряд, который издавна справляют в провинции Лунчжоу, — заговорил Чэнь Аньдао. — Шестерых макак и ребенка, выросшего среди них, сажают в бронзовый чан и разводят под ним огонь. Жар невыносим, и они начинают исступленно метаться, скакать из стороны в сторону, что со стороны напоминает дикую пляску. Старухи-ведьмы, толковательницы священных танцев, умеют читать эти безумные движения. Считается, что этот пляс сулит разгадку того, урожайным ли выдастся будущий год.

— К чему же там ребенок?

— В ребенке-то вся суть. Дитя, взращенное обезьянами, не ведает, что оно — человек. Видя, как беснуются и визжат в кипятке его лохматые сородичи, он верит, что делит с ними ту же муку, и прыгает вместе с ними. Хотя на самом деле лишь в его котле вода теплая — умереть не даст. Обезумев от ужаса, малец умом касается запредельного, его слуху и взору открываются предначертания Небес. Эту волю он и передает через танец толковательницам, а те уже провидят, ждать ли сытого года.

Чэнь Аньдао умолк, но лицо его сделалось еще мрачнее:

— С чего тебе привиделся подобный кошмар?

Ян Синьвэнь не решился рассказать, что в том же сне видел ненастоящего Чэнь Аньдао и собственноручно пронзил его мечом. Одной только истории об обреченных обезьянах хватило, чтобы по спине пробежал ледяной озноб.

— Старший брат, — прошептал он, чувствуя, как внутри нарастает тревога, а мутная, чужеродная ци, затаившаяся в духовных каналах, начинает беспокойно ворочаться. — Эта Секта Десяти Тысяч Бессмертных... не связана ли она с Бездной?

***

Вэйшэн заметил, как в глазах дюжего детины, сжимавшего в руках ритуальную куклу, вспыхнул дикий восторг, разом смывший с его лица застывшую скорбную мину.

— Полу... получилось? — затрясся мужик. — Столько лет... жена... сынок... Видите? Наконец-то у меня вышло!

Вэйшэн словно прирос взглядом к этому безумному, лихорадочному торжеству, запечатлевшемуся на челе незнакомца. Ему казалось: отведи он взор хоть на миг — и мир вокруг рухнет, перевернется вверх дном.

Но, похоже, подобный страх терзал его одного. Даже Е Чэнмэй стоял рядом совершенно спокойный, не разделяя его смутного предчувствия.

— Что за Безголовая Обезьяна? — вполголоса спросил Е Чэнмэй.

Вэйшэн помедлил, собираясь с мыслями.

— Безголовая Обезьяна... Я читал о нем в одной старой книге диковинных преданий. Рассказывали, будто это чудище живет без головы, но бродит среди людей как ни в чем не бывало. Каждую ночь ему приходят сны, и сны эти вещие — открывают, где таится благо, а где беда.

— Хочешь сказать, эта тряпичная кукла изображает то самое существо? — недоумевал Е Чэнмэй. — Но к чему все это?

Тем временем лицо детины кривилось в такой блаженной, безумной гримасе, что Вэйшэну сделалось не по себе.

— В той книге говорилось, что поначалу у Безголовой Обезьяны голова была, — заговорил Вэйшэн быстро и прерывисто. — И говорить он умел по-нашему, хоть умом и оставался как дитя лет семи-восьми. Подружился он с одним благородным воином, мастером сабли. Тот воин был человеком широкой души, не мог безучастно смотреть на чужую беду. Стоило обезьяне увидеть во сне грядущее несчастье, как он тут же бросался на выручку. Не все было в его силах, но многих он спас от гибели. Люди души не чаяли в этой паре, слава о них разнеслась по всей округе, а самого этого зверя почитали за священное существо.

Говорил он торопливо, словно захлебываясь словами — то ли силясь объяснить все спутнику, то ли пытаясь упорядочить сумбур в собственной голове.

— Но вскоре люди почуяли неладное.

— Неладное?

— Воин действительно спасал людей, полагаясь на сны своего лохматого друга, но смертей вокруг почему-то не становилось меньше. Скорее наоборот: те беды, о которых обезьяна умалчивала, или те, что не удавалось предотвратить, косили жителей без разбора. На кладбище хоронили куда чаще, чем в прежние годы.

— Местные быстро смекнули: несчастий, хворей да катаклизмов на их долю выпадало в сотни, тысячи раз больше, чем у соседей. Причем беды эти были одна чуднее другой — такие, каких в поднебесном мире отродясь не видывали.

С виска Вэйшэна скатилась холодная капля пота. Она упала на сочно-зеленую ткань его одеяния и мгновенно расплылась темным пятном, которое в багровом сиянии бумажных фонарей казалось бурым, точно запекшаяся кровь на старом саване.

— И тогда горожане поняли: этот зверь — не благословение, а проклятие. Жители поймали обезьяну, связали его и объявили, что три дня станут творить обряды очищения, после чего заживо сварят его в священном чане, дабы извести скверну.

— В первый день несчастному зверю не дали ни глотка воды, а безумные шаманы обсыпали его голову едкой алтарной золою. В ту ночь ему привиделся кошмар: земля потрескалась от засухи, а на полях вместо риса расплодились полчища ядовитых тварей, серых, будто та самая зола.

— Наутро предсказание сбылось в точности. Объятые ужасом жители решили лишить зверя языка. Но его друг-воин заступился за питомца и вызвался принять кару вместо него — и ему отсекли язык прямо на глазах у несчастного зверя. Ночью его вновь настиг сон: явилось чудище о тысяче рук и ног, на единственной голове которого теснились десятки искаженных лиц. Оно крушило дома, хватало несчастных горожан и вырывало им языки. Мало кто пережил ту ночь; по улицам текли багровые реки, усеянные телами безвинных.

— Да где же водится такое непотребство? — содрогнулся Е Чэнмэй.

— И этот кошмар тоже ожил наяву.

Е Чэнмэй охнул, наконец уловив зловещую суть рассказа.

— Погоди... Так значит, сны...

Вэйшэн мрачно кивнул.

— Немой воин наконец осознал, какую страшную беду они накликали. На третий день он сам развел огонь под котлом, чтобы избавить мир от несчастного создания. Полумертвый зверь лежал на дне чана, вода вокруг него постепенно закипала, и в предсмертном бреду он увидел свой последний сон.

— Ему привиделось, будто он варится в огромном треножнике, а в лапах держит сосуд поменьше, где томится ее верный друг. Зверь, боясь погубить его, из последних сил поднимает этот чан над головой — шкура его лопается от жара, плоть горит, но он держит, не отпускает. А у воина в руках — свой чан, поменьше, полный плачущих жителей. И силы зверя уже на исходе.

— И тогда привидевшийся воин беззвучно говорит ему: «Брось нас. Ступай по нашим головам, как по ступеням, выкарабкивайся сама».

— Зверь мотает головой, скулит, не соглашается. Тогда воин твердит: «Мы ведь те самые люди, что развели под тобой костер. Мы ненавидим тебя. Мы не желаем помирать бок о бок с нечистью, да и спасения из твоих лап нам не нужно. Сделай милость, отпусти нас, не души своей вонючей звериной жалостью».

— И зверь зарыдал. Да так горько, что слезы его, падая в чан, обращались в лед. Клокочущий кипяток в мгновение ока остыл и замерз, но вместе с ним замерзли и воин, и все горожане. Проснувшись от этого дикого наваждения, зверь увидел, что вокруг него расстилается бескрайнее ледяное поле, а в толще прозрачной стужи застыли люди. Одни смеялись, другие выли — безумие сковало их навек. Там же стоял и ее друг-воин — с тем самым отрешенным, спокойным лицом, что явилось ей во сне.

— И хотя умом он оставался ребенком, до него наконец дошло: его сны никогда не были вещими. Все, что ему чудилось, сбывалось лишь потому, что он сам воплощал эти кошмары. Он погубил весь город, обрек на лютую смерть единственного друга. Не в силах вынести этой муки, не желая больше засыпать, он вытянул саблю из ножен замерзшего воина и отсек себе голову.

Рассказав это, Вэйшэн тяжело, прерывисто вздохнул.

Лишь сейчас до него дошло, отчего при виде нелепой куклы в памяти всплыла именно эта жуткая притча.

"Пустяками? — мысленно отозвался Вэйшэн. — Неужели все это действительно его не касается?"

Он лишь плотнее сжал губы. Разве могло это быть пустяком?

— Секта Десяти Тысяч Бессмертных творит то же самое. Они презирают многолетнее самосовершенствование, им без надобности духовные каналы и драгоценные пилюли. Им надобна лишь слепая, истовая вера. Они грезят наяву, надеясь, будто их безумные мечтания обретут плоть, и тогда они вознесутся на Небеса, презрев бренный мир. — Вэйшэн в волнении принялся комкать край длинного рукава. — Но если... если у них действительно получится...

Заметив, что юноша вновь погружается в опасные раздумья, Е Чэнмэй крепко ухватил его за плечо.

— Вэйшэн, постой, сейчас не время для книжных бредней. Посмотри на прислужника старой карги — от него веет жутью. Да и тот мужик с куклой совсем рассудком повредился. Сброд здесь собрался опасный, не чета простым бродягам. Возьми себя в руки и не забивай голову пустяками.

Тем временем детина с ритуальной куклой в руках судорожно вцепился в винный кубок. Губы его тряслись, он долго лопотал что-то бессвязное, брызжа слюной, пока наконец не перевел дух и не заговорил чуть более разборчиво:

— Я... я этого дня... больше десятка лет ждал...

— Сам я из Сяояна, что под властью Ордена Забытого Источника. Места там гнилые — жара, сырость, испарения ядовитые круглый год над землей стоят. Прадед мой в чем-то перед властями провинился, вот всю семью туда и сослали — целину поднимать. Сказали: покуда сотню му пашни не распашете, вовек воли не видать. Да только откуда среди голых скал да болот плодородной пашне взяться? Вот и тянули мы эту лямку из рода в род. Будто безумный старик Юйгун, что горы лопатой рыл, или птица Цзинвэй, что пыталась море хворостом засыпать... Всю жизнь бежишь за призрачным счастьем, пока ноги не отвалятся, а хомута с шеи так и не сбросишь.

— Жили без просвета, впроголодь. Ладно я, так ведь и бабу свою, и сынка впроголодь держать приходилось. Сердце кровью обливалось, как представлял, что малец мой вырастет и тоже будет эту лямку тянуть, ровно осел у жернова. Но тут явился к нам бессмертный мастер из Ордена Забытого Источника. Посмотрел на моего мальчишку и говорит: коли парень в ученики пойдет да силу духа обретет, то вычеркнут его из мирских списков. И долг прадедовский спишут подчистую!

Мужик дико вылупил глаза — в багровых отсветах они казались налитыми кровью бусинами. На лице его застыла мрачная, гневная обида, словно вся Поднебесная задолжала ему по гроб жизни. Но во взгляде его в то же время полыхала безумная радость, будто этот страшный долг обернулся несметным богатством, коего хватит до скончания веков и его детям, и внукам, и правнукам.

— Бессмертный вызвался забрать моего сынка, сулил ему великую долю. Да только баба моя, дура темная, заголосила, в ноги пала — мол, не отдам дитя! Всю благодать нашей семье Цяо перекрыть удумала! Тогда мастер открыл мне глаза: говорит, это не жена твоя вовсе, а оборотень, что принял ее обличье. И я ведь сразу признал тварь! Схватил тяжелую скамью да и забил нечисть до смерти. Она, паскуда, даже издохнув, истинный свой мерзкий облик не явила — вишь, как глубоко прикинуться сумела! Слава предкам, уберег нас рок, не дали мы себя одурачить!

Он исступленно размахивал руками. Лохмотья на его плечах трепетали, точно стяги безумной веры. Каждая прореха на грязной рубахе кричала о том, что он пойдет до конца, а въевшаяся в ткань сажа выдавала затаенный, грызущий изнутри страх — страх оглянуться назад и осознать содеянное.

Вэйшэн и Е Чэнмэй оцепенели от ужаса и жалости. Но этому безумцу не нужно было их сострадание. Он жаждал лишь своего призрачного избавления.

— Сын ушел, и с тех пор минуло много лет. Верно, обрел истинное бессмертие и теперь не может опуститься из заоблачных высей к своему старику-отцу. Я радовался за него, да только соседи, псы завистливые, покоя не давали. Каждый день тявкали, будто тот мастер — обычный разбойник, что сманил хлопца на погибель, и косточки его давно в овраге гниют. Ох, как у меня кулаки чесались им глотки заткнуть! С той поры я только об одном и бредил — вернуть сынка, ткнуть им в хари его величие! Он ведь ко мне в сновидения приходил, сам говорил, что стал божеством!

— Да только глупцы не верили — к такой швали мой сынок в сны являться не станет. Что ж, раз так, я сам обречу бессмертие! Вот взлечу на Небо, явлюсь к этим тварям во сне и скажу: «Выкусите, мрази, не на того вякали!»

Мужик тяжело задышал, глаза его заблестели от подступающих слез. Он казался беспросветно глупым — и в то же время пугающе зрячим. Он сотворил из собственного безумия столь совершенный панцирь, что обманул даже собственную душу.

Толпа вокруг дружно захлопала, приветствуя его скорый уход из постылого мира, избавление от вечных мук. Но Вэйшэну в этих рукоплесканиях почудился погребальный звон.

Детина вскинул голову к черному небу, растрепанные волосы его дико взметнулись от порыва ветра.

— Отныне я Бессмертный Половинной Судьбы, а не презренный раб из семьи Цяо! Мой путь ведет к чертогам Небес, прочь от гнилых болот и ядовитых скал! Сынок, жди, твой отец идет к тебе! — взревел он.

С этими словами он выхватил из-за пояса кривой тесак и одним махом полоснул себя по горлу. Из раны хлынул густой багровый поток. Кругом разразился неистовый, восторженный шквал рукоплесканий. Пустой кубок выпал из его слабеющих пальцев и со звоном разлетелся на мелкие осколки, не пролив ни единой капли на истоптанную землю. Лишь этот жалобный, сухой треск разбитой глины стал последней вестью о человеке по фамилии Цяо, покинувшем этот мир.

http://bllate.org/book/36602/5078749