Готовый перевод Chronicles of the Lin Terrace / Записи о мертвых поэтах и ядовитом чае: Глава 40

Проснувшись утром, Сун Цяньчжи обнаружил, что висит на Лу Гуане подобно осьминогу. Стоило ему едва шевельнуться, как над самым ухом раздался низкий, хрипловатый от сна голос:

— Проснулся?

Сун Цяньчжи что-то невнятно промычал и только крепче сжал объятия, утыкаясь носом в шею мужчины.

— Нет, не проснулся. Я никуда не встану.

Собственное упрямство заставило его тихонько рассмеяться. Открыв глаза, он перекатился на Лу Гуаня сверху, обхватил руками его лицо и принялся лениво целовать. Лишь после этого, сделав над собой нечеловеческое усилие, младший инспектор заставил себя выползти из постели. Тепло одеяла манило обратно, и стоило босым ногам коснуться пола, как юноша шумно втянул сквозь зубы морозный воздух — холод мгновенно пробрал его до самых костей.

Лу Гуань легонько похлопал его по щеке:

— Неужели настолько холодно?

Вместо ответа Сун Цяньчжи бесцеремонно засунул свои заледеневшие ладони прямо под рубаху Лу Гуаня, прижав их к его горячей груди. Тот лишь покорно вздохнул, позволяя любимому ребячиться, а затем потянулся за его халатом и бережно помог одеться.

Едва они вышли во двор, как столкнулись с Чжоу Сянем. Вид у того был донельзя унылый. Лениво махнув рукой, он пробормотал:

— Утра вам.

Заметив шмыгающий нос и жалкий вид приятеля, Сун Цяньчжи язвительно поинтересовался:

— Простудился? Неужели у тебя в комнате крыша тоже прохудилась?

Чжоу Сянь открыл было рот, чтобы высказать все, что думает, но, наткнувшись на бесстрастный взгляд Лу Гуаня, тут же осекся. С натянутой улыбкой он сделал приглашающий жест, пропуская их вперед.

За завтраком Сун Цяньчжи все никак не мог отделаться от смутного подозрения. Жуя черствый, застревающий в горле кукурузный пампуш, он едва не подавился и смешно вытянул шею. Лу Гуань заботливо погладил его по спине, помогая сглотнуть, и пододвинул пиалу:

— Запей теплой кашей, легче станет.

Горячий отвар смягчил горло, и Сун Цяньчжи наконец-то смог нормально вздохнуть. Скосив глаза на Чжоу Сяня, который уныло раскладывал еду, он тихонько спросил у Лу Гуаня:

— Ты что вчера с ним сотворил?

Ему вспомнился ночной грохот на крыше. Звук был совсем не похож на стук молотка при ремонте — скорее, будто кто-то с корнем выдирал черепицу и швырял ее наземь.

— Снес ему крышу, — невозмутимо отозвался Лу Гуань.

Сун Цяньчжи честно попытался сдержать смех, но когда Чжоу Сянь уселся за стол, втянув голову в меховой воротник и то и дело утирая нос рукавом, сдерживаться стало выше его сил. Он прыснул и покатился со смеху.

Чжоу Сянь вспыхнул от злости:

— Да твою ж мать! Мне что, и пошутить нельзя по-человечески?!

Лу Гуань проигнорировал его выпад.

Сун Цяньчжи, представляя, как этот бедолага всю ночь дрожал под ледяным ветром и дождем, продолжал тихонько хихикать, утыкаясь в свою миску. Чжоу Сянь мог лишь бессильно скрежетать зубами: ругать молодого хоу было бесполезно, а лезть в драку с Лу Гуанем — себе дороже.

После завтрака Сун Цяньчжи попросил Сюй Динъюаня выделить ему двух писарей. Те должны были провести его по кварталам уезда Хунпин и показать дома, сильнее всего пострадавшие от недавнего землетрясения.

В середине десятого месяца Хунпин оказался в самом эпицентре подземных толчков. Почти половина зданий превратилась в руины. Людей погибло не так много, а вот падеж скота оказался катастрофическим. Для бедной крестьянской семьи потеря единственного вола была равносильна голодной смерти. К счастью, Мэнчжоу никогда не страдал от нехватки зерна, и местное правительство сумело быстро распределить припасы — до крайностей, как в Жунчжоу, дело не дошло.

По качеству почвы земли Поднебесной делились на девять разрядов, и Жунчжоу едва дотягивал до средних показателей. Не худший край, но и не благодатный: крестьяне здесь целиком зависели от капризов погоды.

Раздавая пострадавшим серебро, Сун Цяньчжи то и дело сталкивался с искренней благодарностью. Люди, лишившиеся почти всего, тащили ему скромные подарки к Новому году — корзины с бататом и сушеной бататовой стружкой. Глядя в эти измученные, но полные тепла глаза, он просто не мог ответить отказом. Приходилось велеть стражникам забирать подношения, чтобы потом молча передать их Сюй Динъюаню на нужды уезда.

За два месяца восстановительные работы практически завершились, а выделенное правительством Мэнчжоу зерно развезли по дворам. Прогуливаясь по оживающим улицам, Сун Цяньчжи размышлял о Сюй Динъюане. Как чиновник тот был весьма недурен, пускай и отличался излишней суетливостью. Впрочем, люди разные: кто-то молчалив как сыч, кто-то вечно поднимает панику. Главное — чистое сердце, а характер — дело десятое.

К полудню они обошли все намеченные дома. У Сун Цяньчжи от долгой ходьбы гудели и подкашивались ноги. Когда они распрощались с последней семьей, Лу Гуань вдруг предложил подвезти его на закорках.

Сун Цяньчжи мгновенно залился краской. Он никак не ожидал, что Лу Гуань без тени смущения наклонится перед ним посреди улицы, подставляя широкую спину.

— Да ну тебя! Сам дойду! — зашипел он, поторапливая шаг.

Стражники позади тихо прыснули. Чжоу Сянь тут же воспользовался моментом, чтобы съязвить:

— Ого, господин Лу готов послужить благородному Суну верным скакуном, а тот еще и нос воротит! Эх, а у меня вот ноги прямо отваливаются. Может, господин Лу меня покатает?

Сун Цяньчжи лишь ускорил шаг, стараясь не смотреть по сторонам.

Оставшийся позади Лу Гуань обернулся и с ухмылкой поманил остряка пальцем:

— Ну иди сюда, покатаю.

Чжоу Сянь, хоть и заподозрил неладное, все же приблизился и шутливо прыгнул вперед. Лу Гуань мгновенно перехватил его поперек поясницы и, не дав удержать равновесие, технично швырнул через бедро прямо в дорожную пыль.

Сун Цяньчжи согнулся пополам от хохота, стражники покатывались со смеху. Пылая от стыда, поверженный Чжоу Сянь кое-как поднялся, отплевываясь от забившей рот земли. Возразить ему было нечего, оставалось лишь молча проклинать свою глупость.

Лу Гуань нагнал Сун Цяньчжи и уверенно переплел свои пальцы с его. Больше шутить никто не осмеливался. Подчиненные лишь молча наблюдали, как двое их командиров идут впереди, увлеченно шепчась о чем-то своем. Уши младшего инспектора Суна горели пунцовым пламенем, особенно когда Лу Гуань осторожно пощипывал его за мочку, не сводя влюбленного взгляда с его профиля. У сопровождавших их бойцов от этой картины нестерпимо закололо в глазах. Сил смотреть на это больше не было.

После обеда в управу вернулся запыленный и усталый Сюй Динъюань. Выслушав распоряжения Сун Цяньчжи, он обреченно закивал, тяжело вздыхая:

— Все так, господин Сун... Но неужели с передовой по-прежнему нет никаких вестей? Неужели все настолько неопределенно?

В этот самый момент снаружи послышался шелест крыльев, и в открытые двери зала стремительно влетел серый комок. Голубь обессиленно рухнул прямо у ног Чжоу Сяня и негромко заворковал.

— Это еще что? — опешил Сюй Динъюань, глядя, как Чжоу Сянь ловко подхватывает птицу и отвязывает от ее лапки крошечный тубус.

Развернув послание, Чжоу Сянь быстро пробежал глазами строчки. Внутри оказались два свернутых вместе листка. Один он сразу спрятал в рукав, а второй — ответ от Цинь Юйнина — молча протянул Сун Цяньчжи.

Стоило Сун Цяньчжи вчитаться в иероглифы, как его лицо мертвенно побледнело.

— Что там? — нахмурился Лу Гуань.

Сун Цяньчжи молча передал ему бумагу. Прочитав письмо, Лу Гуань крепко сжал челюсти и, не теряя ни секунды, повернулся к уездному судье:

— Немедленно отправляйся на стены. Забудь про восстановление разрушенных участков. Собери всех способных держать лопату мужчин и вели рыть глубокие волчьи ямы на всех подступах к уезду. Женщин собери в тылу, пусть готовят кувшины с горючим маслом. Тащите на стены камни и бревна. В проломах натяните канаты-растяжки и оборудуйте укрытия для лучников. Живее!

Сюй Динъюань побелел как полотно. До него мгновенно дошел страшный смысл приказа: ущелье Фэнпин пало. До темноты орды Хэйди будут здесь.

— Молодой хоу?.. — с дрожью в голосе вымолвил он, ища поддержки у Сун Цяньчжи.

— Делай, как говорит генерал Лу. Срочно эвакуируй стариков и детей на запад. Через час за ними должны последовать женщины. Выдели часть молодых мужчин для охраны, все остальные остаются защищать город.

— Но... как же мне их делить? — Сюй Динъюань утер холодный пот со лба. — Всякая жизнь бесценна. Я их уездный судья, как я могу решать, кому уходить, а кому умирать здесь?

— Единственные сыновья в семье отправляются сопровождать беженцев. Там, где сыновей несколько, пусть решают сами, кто останется.

Сюй Динъюань тяжело выдохнул и понурил голову:

— Да... пожалуй, это единственный выход. А вы, господа? Вы уезжаете прямо сейчас?

Сун Цяньчжи взглянул на Лу Гуаня и в глубине его темных глаз прочел твердую решимость. Что ж, будь по сему. Он быстро повернулся к Чжоу Сяню:

— Чжоу Сянь, забирай меч покойного императора и уходи. Твоя задача — мчаться на запад и поднять тревогу. Сначала доложи в управу Мэнчжоу, затем двигайся дальше на запад. Нигде не задерживайся, скачи прямо в столицу...

Внезапно Сун Цяньчжи нахмурился, осознав важную деталь. Раз уж Цинь Юйнин получил донесение о падении ущелья Фэнпин, двор Фу Миншао наверняка начнет отступление на запад. Голубиная почта связывала лишь столичную гвардию Цилиней с этой точкой в уезде Хунпин, откуда Чжоу Сянь ранее отправлял птицу. Сама скорость, с которой Цинь Юйнин узнал о катастрофе, говорила о том, что весть доставил гонец экстренной связи. Министерство обороны должно было немедленно разослать приказы по всем округам. Письмо Цинь Юйнина было написано небрежным, торопливым почерком — верный знак того, что в столице царила паника.

— Нет, постой, в столицу соваться уже поздно, двор сам разберется с отступлением. Скачи прямо на север. Найди лагерь великого генерала Бай Гую. Передай ему весть, пусть немедленно ведет армию на юг, наперерез варварам.

— Неужели Его Величество не отправил указ Северной армии? — удивился Чжоу Сянь.

— К моменту отправки письма указа еще не было, в совете поднялся невообразимый гвалт. Вези меч покойного императора. Посмотрим, хватит ли у Бай Гую духу взять на себя ответственность и выступить без высочайшего соизволения, — Сун Цяньчжи тяжело вздохнул. — Если бы император отдал приказ армии, усмиряющей север, беду можно было бы предотвратить. Но если он струсит...

Договаривать Сун Цяньчжи не стал — и без того все было ясно.

Сюй Динъюань поспешил наружу, чтобы начать подготовку к обороне. Чжоу Сянь, бережно закрепив за спиной императорский меч, молча поклонился и покинул уездную управу.

После ночного ледяного ливня утро выдалось на удивление ясным. Сун Цяньчжи вышел на крыльцо. Зимнее солнце заливало двор ярким светом, но его лучи совсем не грели — младшего инспектора била крупная дрожь.

Вдруг чья-то теплая ладонь мягко сжала его пальцы. В этот миг Сун Цяньчжи показалось, что посреди бушующего океана безнадежности он обрел надежную опору. Он повернул голову: Лу Гуань держал его руку крепко и уверенно. Силы медленно возвращались к Сун Цяньчжи, а солнечный свет наконец-то показался теплым, согревая его от ступней до самой макушки.

— Я хотел попросить тебя поехать с Чжоу Сянем. Если он останется один... вдруг императорский меч попадет в руки Фу Минмао?

Тогда пиши пропало. Первый принц Фу Минмао затаился в тени, и предугадать, сколько у него сторонников и наемных убийц, было невозможно. Оставалось лишь поставить все на карту — надеяться, что Чжоу Сянь уцелеет и сумеет поднять Северную армию.

Лу Гуань серьезно посмотрел ему в глаза:

— В ту ночь, когда ты вернулся в Жунчжоу... Ты стоял за моей спиной, и я вдруг почувствовал твою ауру. Я обернулся — и действительно увидел тебя в дверях. Тогда я... я не до конца все понимал. А твои последующие слова и вовсе сбили меня с толку. Лишь вчера, стоя на крепостной стене и глядя на реки, горы и бескрайние просторы, я осознал: пытаться спасти весь мир в одиночку — это безумие, глупое упрямство богомола, пытающегося остановить повозку. Но я могу заслонить тебя. И если мне не суждено тебя защитить... что ж, как и в ту первую ночь в Жунчжоу, когда на нас напали, я без раздумий умру раньше тебя. Раз уж ты вернулся ради меня, я ни за что тебя не оставлю, — хрипло добавил Лу Гуань. Он на мгновение запнулся, словно робея перед собственными чувствами, но так и не смог отвести от Сун Цяньчжи преданного взгляда.

Сердце Сун Цяньчжи пропустило удар, а затем его затопила глубокая, абсолютная тишина. То была хрустальная ясность, подобная созерцанию первого снега посреди суровой зимы, любованию полной луной в разгар осени или первому крику петуха перед рассветом. В этом безмолвии не осталось ничего фальшивого — лишь стоящий перед ним человек был по-настоящему реален. Сун Цяньчжи смотрел на него, потеряв счет секундам, и изо всех сил сжимал его ладонь.

— Если умирать, то только вместе, — он слабо улыбнулся и покачал головой. — Хотя нет, помирать нам рановато. Моя матушка все еще в столице.

Лу Гуань виновато качнул головой:

— Из головы вылетело...

— И еще кое-что, Лу Шуньцинь, — Сун Цяньчжи коснулся его щеки, ведя пальцами по четко очерченной брови и зарываясь в волосы за ухом. — Твоя жизнь принадлежит мне. И даже если сам император решит ее забрать, ему придется сначала спросить моего разрешения.

Сун Цяньчжи и раньше-то не испытывал особого трепета перед Фу Миншао. В его глазах единственным законным государем всегда оставался покойный двоюродный брат, наследный принц Фу Минхун. А раз уж тот погиб, то имя на троне не имело для него никакого значения. Теперь же, когда столица осталась далеко за горизонтом, в его душе крепла шальная мысль: если прижмет, они просто сбегут вместе с Лу Гуанем на край света. Нужно лишь сначала вызволить из столицы мать.

Лу Гуань подался вперед, желая поцеловать его, но Сун Цяньчжи дразняще отпрянул. И прежде чем в глазах Лу Гуаня успело отразиться недоумение, сам с улыбкой прильнул к его губам.

Целовались они исступленно, до боли. Когда они наконец отстранились друг от друга, Сун Цяньчжи досадливо потер рот и проворчал:

— Мог бы и поаккуратнее быть! Обязательно зубами сталкиваться?

Про себя же он раздраженно выругался:

«Проклятье, мало того что челюсти чуть не свернули, так еще и в голове зашумело. Того и гляди язык откусит...»

Лу Гуань по-хозяйски прижал его к себе за талию, уткнулся лбом в его лоб и ласково коснулся губами переносицы.

— Ты сам меня не пускаешь, — негромко шепнул он.

В ушах искушенного в любовных утехах Сун Цяньчжи эти слова мгновенно приобрели совершенно иной, весьма недвусмысленный оттенок.

— С какой стати?! — беззлобно огрызнулся он. — Это ты должен уступить мне место!

Лу Гуань тихо рассмеялся и снова накрыл его губы поцелуем, а его ладони скользнули ниже, оглаживая спину и крепкие ягодицы Сун Цяньчжи.

Посреди бела дня Сун Цяньчжи все же почувствовал укол смущения. И пусть во дворе не было ни души, Лу Гуань вел себя чересчур дерзко. Страшась, что их застукает кто-то из слуг, он вдруг вспомнил, что через несколько часов уезд Хунпин наводнят полчища Хэйди, а они тут вовсю милуются. Хуже того, в паху разлилось настойчивое тепло, и он отчетливо почувствовал такое же возбуждение у Лу Гуаня. Накатила жгучая неловкость.

«Какая досада! Знал бы — стиснул бы вчера зубы да довел дело до конца. Пока это греховное пламя никто не раздувал, оно мирно спало, но стоило поддаться порыву — и совладать с плотью стало невмоготу...»

В конце концов Сун Цяньчжи с тихим ругательством отпихнул Лу Гуаня и поспешил со двора, бормоча что-то под нос и надеясь поскорее отыскать Сюй Динъюаня.

К вечеру под личным надзором Сюй Динъюаня все бреши и подступы к уезду Хунпин ощетинились глубокими волчьими ямами. Возле полуразрушенных участков крепостной стены наспех возвели оборонительные заграждения.

Почти половина жителей покинула свои дома. Старики, женщины и дети ушли из города еще два часа назад под защитой полусотни опытных латников и пятидесяти местных добровольцев, спешно уходя на запад в поисках спасения.

Перед самым ужином изнуренный и покрытый пылью Сюй Динъюань спустился со стены и вернулся в управу. Вскоре подошли Сун Цяньчжи с Лу Гуанем. Все трое молча сели за один стол.

Сюй Динъюань окинул взглядом скромный ужин из четырех блюд и супа, со стуком положил палочки и подозвал слугу, велев ему откопать припрятанное за домом вино.

— Господа, — проговорил судья, — если сегодня нам улыбнется удача и тревога окажется ложной, мы выпьем за победу. А если дело примет дурной оборот... пусть это вино придаст нам храбрости. — Он горько усмехнулся. — Я ведь из простой семьи. Десять лет зубрил каноны, обычный книжный червь, у которого сил не хватит даже курицу связать. Сейчас от меня мало толку. Это вино два года назад привез мой старый друг, да все случая не представлялось откупорить кувшин. Разделить его с императорскими посланниками — великая честь для меня. Надеюсь, вы не побрезгуете.

Договаривать Сюй Динъюань не стал, а просто запрокинул голову и одним махом осушил чарку. На его смуглых щеках тут же выступил густой румянец.

— Тот, с кем делишь поле боя — брат навек, — твердо произнес Сун Цяньчжи и тоже осушил свою чашу.

Ободренный его словами, Сюй Динъюань шумно выдохнул, его шея тоже покраснела. Лу Гуань молча поднял свою чарку и выпил ее до дна.

Судья потянулся было наполнить их чаши вновь, но Сун Цяньчжи мягко перехватил его руку:

— Господин Сюй, лучше поешьте. Не стоит пить слишком много.

Сун Цяньчжи приветливо улыбнулся. Сюй Динъюань на мгновение опешил, медленно опустил кувшин и взял палочки. Его пальцы едва заметно дрожали.

— Сколько у тебя еще вина? — поинтересовался Лу Гуань.

Услышав этот вопрос, Сун Цяньчжи мгновенно понял его замысел.

— Всего было двенадцать кувшинов, — ответил Сюй Динъюань. — Один мы открыли сейчас, еще один выпили в прошлом году, когда друг приезжал встречать со мной праздник. Должно остаться еще десять.

Стоявший неподалеку слуга тут же подтвердил:

— Точно так, ровно десять кувшинов, я только что пересчитал.

— Откапывай все, — скомандовал Лу Гуань.

— Но... господин Сун ведь только что советовал не увлекаться? К чему тогда... — Сюй Динъюань совсем растерялся.

Сун Цяньчжи лишь загадочно улыбнулся и продолжил ужинать, подкладывая еду Сюй Динъюаню. Он негромко напомнил, чтобы никто не наедался до отвала. Кое-как проглотив несколько кусков, судья с тоской во взгляде спросил Сун Цяньчжи:

— Господин Сун, скажите... в столице на пирах у вельмож всегда поют прекрасные певицы?

— Да, обычно так и бывает.

Сюй Динъюань подозвал свою кухарку и обратился к Сун Цяньчжи:

— У моей кухарки чудесный голос, да и стихов она знает немало. Пусть споет для нас. — Затем он повернулся к женщине: — Спой нам. Выбирай то, что самой по душе.

Женщина вытерла покрасневшие от ледяной воды руки о фартук. Прядки волос выбились из прически и небрежно падали на лоб, на бледном лице блестели мелкие капельки пота. Она стояла чуть боком, робко сжимая подол фартука. Подумав мгновение, она запела.

Первой была простая новогодняя песня, которую в Поднебесной знал каждый ребенок. Голос кухарки звучал удивительно нежно и мягко, он лился ровно, умиротворяя душу:

«Под грохот бамбука уходит старый год,

Весенний теплый ветер в кубки льет тусу.

И тысячи домов, встречая солнца всход,

Вновь персика дощечки вешают вовсю...»

Сюй Динъюань слабо улыбнулся, хотя в уголках его глаз заблестели слезы.

— Совсем забыл... ведь завтра уже канун Нового года, — тихо вздохнул он.

Сун Цяньчжи посмотрел на Лу Гуаня. Он знал, что тот совершенно одинок в этом мире. В столице Лу Гуань, верно, ютился в каком-нибудь захудалом съемном домишке и встречал праздники в полном одиночестве. Будь они сейчас дома, в поместье хоу Аньдина, слуги уже наклеили бы подаренные императором новогодние надписи, повесили бы свежие персиковые обереги на ворота и раздали бы праздничные монеты работникам. Во дворе высились бы горы грецких орехов, кунжута, мандариновых цукатов и арахиса — все это полагалось растолочь и сварить в сладком сиропе, чтобы праздничным утром весь дом лакомился сладкими рисовыми шариками-танъюань.

А сам он, лениво греясь у жаровни с книгой в руках, ждал бы наступления сумерек, чтобы сбежать с друзьями из министерств на ярмарку у храма Сянго — поглазеть на тамошних красавиц...

Из задумчивости его вывел голос кухарки. Она закончила старую песню и запела новую. Ее нежный голос вдруг зазвучал строго и печально:

«Взнуздав коня в упряжке из нефрита,

Уходит воин... Степь луной залита...»

Женщина пела, а Сюй Динъюань молча наполнял чарку и пил мелкими, сосредоточенными глотками.

«... Гремит у стен призывный барабан...»

— Господин Сюй, за твое здоровье, — Сун Цяньчжи поднял чашу. Лу Гуань молча присоединился к нему, салютуя уездному судье.

«... И кровь еще хранит стальной клинок...» — кухарка взмыла голосом ввысь, выводя печальную коду военного напева.

Закончив пение, она скромно склонилась в глубоком поклоне.

— Постой... Господин Сюй, разве мы не эвакуировали всех женщин из города? — Сун Цяньчжи вдруг осознал нестыковку и недоуменно нахмурился.

Прежде чем Сюй Динъюань успел ответить, женщина вновь поклонилась:

— Спеть для вас, господа, — величайшая милость для Цюси. Господин Сун, не вините моего господина. Когда судья Сюй держал столичные экзамены, а после отправился на службу в этот уезд, я всегда следовала за ним. И теперь я ни за что не покину его. Мы останемся в Хунпине вместе.

Сун Цяньчжи посмотрел на этих двоих, затем перевел взгляд на Лу Гуаня и тихо вздохнул. Он молча наполнил свою чашу в третий раз и выпил ее до дна — в знак глубочайшего почтения к верности этой женщины.

Когда застолье закончилось, вестей о приближении врага все еще не было. Сюй Динъюань, выполняя распоряжение Лу Гуаня, велел поднять оставшиеся десять кувшинов вина на стены. Там напиток разбавили горячей водой и раздали караульным бойцам для согрева. Сам судья остался на башне вместе с гарнизоном, а Сун Цяньчжи и Лу Гуаню настоятельно советовал уйти в укрытие и передохнуть.

Сун Цяньчжи поначалу отказывался, но затем рассудил, что перед боем необходимо сберечь силы. В такое смутное время возможность поспать — непозволительная роскошь. Вернувшись в комнату, он без лишних слов забрался в постель и крепко прижался к Лу Гуаню. Хмель быстро взял свое, и он мгновенно провалился в глубокий, безмятежный сон.

Ему казалось, что он спал целую вечность.

Внезапно Сун Цяньчжи резко вздрогнул во сне и распахнул глаза.

Раздался негромкий голос Лу Гуаня, лежавшего совсем рядом:

— Спи. Еще не рассвело. Все тихо.

Сун Цяньчжи сел на постели. Лу Гуань спросил, хочет ли он еще поспать, и тот сонно закивал, безвольно протягивая руки, чтобы Лу Гуань помог ему натянуть одежду.

— Раз варвары до сих пор не явились, они, верно, пошли в обход, — вполголоса рассуждал Лу Гуань, затягивая на его талии пояс. — Точно не хочешь еще прилечь?

Отголосок кошмара, прервавшего сон, до сих пор отзывался в груди тревожным трепетом. Как Сун Цяньчжи ни старался, он не мог вспомнить, что именно ему привиделось. На душе лежал тяжелый, холодный камень, а правое веко мелко подрагивало. Он крепко зажмурился, потер ладонями лицо и уже открыл рот, чтобы ответить...

Как вдруг снаружи донесся яростный, нарастающий гул. В одно мгновение паника, точно лесной пожар, захлестнула всю уездную управу.

Сун Цяньчжи и Лу Гуань обменялись быстрыми взглядами. Стоило им распахнуть дверь во двор, как с черного неба с воем рухнули три огненных снаряда. Один с шипением угодил прямо в чан с водой, подняв столб вонючего пара, два других с треском лопнули на каменных плитах, рассыпая вокруг брызги горящего масла.

Лу Гуань мгновенно рванул Сун Цяньчжи за пояс назад, затаскивая обратно в комнату. Он быстро перекинул через плечо лук, схватил клинки; Сун Цяньчжи тем временем нацепил колчан с припасенными стрелами, проверил тетиву своего лука и закрепил на поясе меч.

Лу Гуань застегнул на нем доспехи. Сун Цяньчжи схватил его за запястья, упрямо качая головой:

— Сначала надень свои!

Лу Гуань попытался высвободить рукав, но Сун Цяньчжи держал его мертвой хваткой, и тому пришлось подчиниться, позволяя напарнику закрепить на нем защитные пластины. Когда все ремни были затянуты, Лу Гуань крепко обнял его за талию и глубоко, отчаянно поцеловал.

Сун Цяньчжи обвил руками его шею, безвольно приоткрывая рот и впуская его язык. Их дыхание и стоны на миг слились воедино, пальцы судорожно вцепились в доспехи. Спустя мгновение они разорвали объятия и плечом к плечу выбежали в бушующий ад двора.

В усадьбе управы оставалось от силы десятка полтора слуг и стражников, но сейчас весь двор кипел как растревоженный улей. Крики ужаса, пронзительный лай собак, кудахтанье мечущейся птицы и треск пожираемого пламенем дерева слились в один оглушительный хаос.

Всего за несколько мгновений уезд Хунпин превратился в сплошное море огня.

http://bllate.org/book/36105/4899922