Готовый перевод Chronicles of the Lin Terrace / Записи о мертвых поэтах и ядовитом чае: Глава 16

Глава 16. Жунчжоу в тисках (Часть первая)

— Цяньчжи, вернулся?

— Третий дядя, — с улыбкой отозвался Сун Цяньчжи, подходя ближе.

Третий дядя крепко хлопнул его по плечу и зычно, без лишних церемоний, пробасил:

— Твой отец прислал письмо, позвал встретить Новый год вместе. Благо у нас была твоя личная печать, иначе в город сейчас ни за что бы не пустили. Вот уж не зря говорят — выбился Цяньчжи в люди! Настоящий большой чиновник, не то что твой отец.

Из-за его спины вышел молодой человек и вежливо поклонился. Сун Цяньчжи не сразу узнал кузена.

— Приветствую, господин инспектор, — юноша был весьма недурен собой, а его теплая улыбка мгновенно располагала к себе.

— Брат Чэнъян, сколько лет, сколько зим! — Сун Цяньчжи шагнул навстречу и дружески поприветствовал кузена. Пожалуй, изо всей родни Сун Чэнъян был единственным, с кем он ладил.

Чэнъян вытянулся под восемь чи — рослый, статный. Черные как смоль волосы, вразлет густые брови, мягкие черты лица — во всем его облике сквозило благородство истинного книжника.

Похлопывая себя по упитанному брюху, третий дядя бесцеремонно сгреб племянника за плечо и увлек за собой в дом.

***

В спальне горел свет. Прежде чем войти, Сун Цяньчжи недолго постоял во дворе. Он только что наведался к матери: Чжоу Ваньсинь приняла лекарство и рано легла спать, но выглядела она неважно.

Сун Цяньчжи устало потер пальцами переносицу и шагнул через порог. Байюэ, опустившись на колени у ложа, меняла старый благовонный мешочек на новый. Чжаньсин аккуратно снимала подсохшую одежду с жаровни.

Завидев хозяина, девушки приветствовали его легким поклоном, не прерывая своих забот.

Сун Цяньчжи молча опустился в кресло за письменным столом, сцепил пальцы в замок и понурил голову.

Спустя мгновение тишину разорвал грохот.

Чжаньсин испуганно вскрикнула. Наспех сгребя разбросанную по лежанке одежду, она откинула бамбуковую занавесь и замерла на пороге: на полу царил полнейший беспорядок. Письменные принадлежности — кисти, бумага, тушечница — все было безжалостно смахнуто со стола. Сам Сун Цяньчжи сидел, подперев лоб слегка подрагивающей ладонью.

Не успела служанка спросить, что стряслось, как он резко поднялся и принялся лихорадочно выдвигать ящички резного шкафа за спиной. Перерыв всё кряду, Сун Цяньчжи наконец выудил небольшую деревянную шкатулку. Внутри тускло блеснула личная печать.

Байюэ безмолвно обменялась взглядом с Чжаньсин, тихонько вышла во двор и отослала подальше остальных слуг, после чего вернулась с тазом теплой воды и принялась собирать осколки и смывать тушь.

— Оставь, — глухо отозвался Сун Цяньчжи, в чьем голосе сквозила безмерная усталость. — Завтра прислуга приберет. Еще руки испачкаешь.

— Вспомнил, когда я уже почти всё закончила, — негромко пожурила его Чжаньсин.

Сун Цяньчжи прижал пальцы к вискам, тяжело вздохнул и горько усмехнулся. Он поднял взгляд: Чжаньсин бережно, обеими руками держала тушечницу, с искренним состраданием разглядывая драгоценный камень.

— Цела? — спросил он. Гнев улетучился, уступив место внезапному раскаянию. Он только сейчас вспомнил, что эта тушечница — наследство деда, бесценная реликвия, которую не купишь ни за какие богатства мира.

— Не извольте беспокоиться, цела-целехонька, — с улыбкой ответила Чжаньсин. — Что стряслось-то, молодой господин? Кто вам под горячую руку попался? Уж не новый ли этот господин Лу дорогу перешел? Скажите только, я его живо проучу!

— И всё-то ты знаешь, — покачал головой Сун Цяньчжи, чувствуя, как злость окончательно сменяется глухой досадой. — Ладно, пустяки. У нас есть свободный шелковый мешочек? Дай мне один, хочу прибрать печать.

С тех пор как его назначили в Департамент архивов, Сун Цяньчжи почти не пользовался личной печатью. Однако его положение было особым: на службе всякий чиновник за версту обходил архивистов. Он и подумать не мог, что недавняя просьба отца составить приглашения для загородной родни окажется столь вероломной уловкой. У него физически не было времени заниматься этими глупостями. А теперь третий дядя заявляется в столицу, размахивая подорожной грамотой с оттиском его личной печати! Дорога от усадьбы дяди до столицы занимает не меньше пяти-шести дней. Выходит, почтенный батюшка приложил его печать к бумагам задолго до того, как соблаговолил завести этот разговор.

А сам еще разыгрывал перед ним невинность, нагло пуская пыль в глаза.

Это послужило хорошим уроком: личную печать дома оставлять нельзя. Если хоу Аньдин вздумает её забрать, кто из домашних посмеет ему отказать?

До чего же смешно и горько: в собственном доме приходится защищаться от родного отца, словно от вора.

Впрочем, когда ярость поутихла, на душе у Сун Цяньчжи стало легче. Свежий аромат трав из нового мешочка у изголовья действительно успокаивал. Сказалось и напряжение последних дней: едва коснувшись подушки, он провалился в глубокий сон без сновидений и проспал до самого полудня.

Наскоро пообедав, он направился в покои отца, но слуги в один голос заявили, что хозяина нет дома. Расспросив горничных, Цяньчжи узнал, что вчера после застолья с третьим дядей батюшка спешно покинул поместье.

Он помрачнел. Не проронив ни слова, он круто развернулся и ушел в Департамент архивов.

***

В Департаменте архивов его ждала странная картина: Чжоу Сянь сидел на дорожных узлах и преспокойно потягивал чай в компании Лу Гуаня. Увидев вошедшего Сун Цяньчжи, тот тут же вскочил на ноги.

— Это еще что за сборы? Решили со службы сбежать? — опешил Сун Цяньчжи.

Лу Гуань хранил молчание.

Чжоу Сянь хохотнул:

— Ну уж нет! Я бы, может, и рад, да вот господин Лу ни за что не согласится. Собирайтесь поживее, господин Сун, мы немедля отправляемся в Жунчжоу.

Сун Цяньчжи недоуменно уставился на них:

— До Жунчжоу путь неблизкий! А как же расследование? Вы о чем вообще думаете?!

Последний вопрос безмолвно предназначался Лу Гуаню: неужто тот совсем перестал дорожить собственной головой?

Лу Гуань, сохраняя абсолютное олимпийское спокойствие, не торопясь вытер пальцы после чая с пирожными.

— И Лоу Цзянъюэ, и Цинь Минсюэ родом из Жунчжоу. Император как раз отправляет туда лекарей, так что нам по пути. На месте мы сразу разузнаем, что связывало покойных. Поверь, эта поездка окупится с лихвой.

Сун Цяньчжи нахмурился. Будь он один, поехал бы не задумываясь, но оставить больную мать в такой момент...

— Если поторопимся и пойдем налегке, обернемся за пять дней, — ровным голосом добавил Лу Гуань. — Его Величество направил префекту Жунчжоу указ открыть казенные амбары. До наступления праздников народ получит зерно и хотя бы переживет эту зиму.

После этих слов сомнения рассеялись. Сун Цяньчжи прошел в задние комнаты, где обычно отдыхал в полдень, наскоро собрал дорожный узел и велел одному из подчиненных известить домашних. Оседлав лучших коней из конюшни Департамента, они втроем — он и Чжоу Сянь на казенных, а Лу Гуань на своем вороном — выехали за ворота.

***

После гибели Лоу Цзянъюэ столичная стража несла службу в усиленном режиме: в город никого не пускали, но на выезд досмотр был чистой формальностью. К тому же Сун Цяньчжи в столице знали все, так что дежурный офицер лишь мельком глянул на подорожную и приказал открыть ворота.

Дорогу сковал гололед, а после полудня повалил густой снег. Сун Цяньчжи плотнее закутался в черный дорожный плащ. Лу Гуань и Чжоу Сянь держались чуть позади, закрывая его от ветра с обеих сторон.

Лу Гуань смотрел в спину спутника. В его глазах отражался развевающийся на ледяном ветру темный плащ Цяньчжи, который казался черной птицей, готовой вот-вот раствориться в бескрайней снежной белизне.

Они мчались без остановки до глубоких сумерек и остановились на ночлег в казенной почтовой станции в ста двадцати ли от столицы. Здешние кони были заезженными клячами по сравнению с их скакунами. Распорядившись задать верным коням овса, путники отправили станционного слугу в ближайший городок за провизией.

Смотритель станции лично явился засвидетельствовать почтение столичным господам из Департамента архивов и разузнать об их нуждах.

Сун Цяньчжи выглядел скверно и то и дело заходился сильным чихом. Заметив это, Лу Гуань велел смотрителю немедленно послать за лекарем и раздобыть свежего имбиря. Явившийся вскоре лекарь лишь подтвердил очевидное: молодой господин серьезно простудился на пронизывающем ветру.

Обосновавшись на галерее под навесом, Лу Гуань лично раздул угли в жаровне и сварил котелок имбирного отвара. Когда он вошел в комнату, Сун Цяньчжи, укутанный в два тяжелых одеяла, сидел на кане подобно нахохлившейся курице. Стоило ему поднять голову, как он разразился оглушительным чихом.

Лу Гуань невольно усмехнулся.

Сун Цяньчжи сердито зыркнул на него, принимая пиалу. Горячий, обжигающе сладкий и острый отвар скользнул внутрь. Приятное тепло мгновенно разлилось по телу, заставив его хорошенько пропотеть.

— Ужин скоро принесут? — прогнусавил он, недовольно шмыгая носом. — И зачем ты бухнул туда столько тростникового сахара? Я тебе что, роженица на сносях?

— Скажи спасибо смотрителю, — хмыкнул Лу Гуань. — Из кожи вон лез, чтобы тебе угодить.

Оба на мгновение замолчали. Сун Цяньчжи подумал о том, что в такую лютую стужу имбирь и сахар — истинная роскошь. Иной раз они могут спасти человеку жизнь. Едва отъехав от столицы, они уже видели на обочинах тела тех, кто замерз или умер от голода. Страшно было представить, что творится в самом Жунчжоу.

— Мы-то уехали, а когда прибудет императорский лекарь? — спросил Сун Цяньчжи. Из-за жара голова казалась набитой ватой, веки немилосердно пекло, а повлажневшие покрасневшие глаза лихорадочно блестели.

Лу Гуань шумно перевел дыхание и потянулся рукой к его лбу.

Сун Цяньчжи попытался отстраниться, но передумал и позволил проверить жар.

— Дня через три, не раньше, — ответил Лу Гуань, убирая теплую ладонь. — Его отправят под конвоем.

Только тут до Сун Цяньчжи дошло, что его нагло провели. Какие пять дней! Придется ждать лекаря, иметь дело с местными властями Жунчжоу... Тут мало просто передать высочайший указ — нужно лично проследить, чтобы его исполнили до последней буквы.

Эта поездка затянется по меньшей мере дней на десять.

— Ты... — задохнулся от возмущения Сун Цяньчжи.

— Сейчас принесут ужин, поешь и сразу спать, — отрезал Лу Гуань. — Завтра выезжаем на рассвете. Негоже заставлять голодных людей ждать.

Сун Цяньчжи едва не швырнул пустую пиалу о пол. До дома был всего день пути, он мог повернуть назад в любую минуту. Но слова Лу Гуаня заставили его замереть:

— Дело Лоу Цзянъюэ распутывать бессмысленно. Император расставил ловушку для канцлера Ли. Он спит и видит, как бы привязать оба убийства к нему.

Сун Цяньчжи похолодел, недоумевая, к чему Лу Гуань завел этот опасный разговор.

— Но увязать их не получится, — ровным, вкрадчивым тоном продолжал Лу Гуань. — Письменная жалоба — слишком слабое доказательство. Даже если Чжоу Сянь найдет её, толку не будет. Ван Цзаого как свидетель никуда не годится — путается в показаниях и постоянно противоречит сам себе. Если копать глубже в сторону дворца, непременно выяснится, что яд, которым отравили Линь Шутун, получен от какой-то из наложниц, а драгоценности Цинь Минсюэ — из личной сокровищницы Императора. Она ведь была его доверенным лицом. Вчера я до глубокой ночи сопоставлял пометки в книгах Линь Шутун — именно с их помощью она передавала тайные послания канцлеру Ли. А Цинь Юйнин действовал слишком неосторожно. И пусть прямых улик нет, в глазах государя встреча с Цинь Юйнином равносильна встрече с самим канцлером. Наш правитель до крайности мнителен, он до сих пор боится старых сторонников покойного наследного принца. Он не верит абсолютно никому. И я в этой игре — лишь разменная монета.

Слова Лу Гуаня звучали негромко, но у Сун Цяньчжи от них побежали мурашки по коже. Он и сам догадывался о многом, но не ожидал, что этот суровый вояка видит всю придворную паутину насквозь.

— Что за чушь ты несешь? — хрипло выдавил Сун Цяньчжи, чувствуя, как холодный пот струится по спине. Пытаясь унять дрожь в голосе, он спросил: — Неужто уже раскаялся, что прибыл в столицу?

Лу Гуань усмехнулся.

С момента их первой встречи Сун Цяньчжи ни разу не видел, чтобы этот человек улыбался искренне, от души.

Сейчас же, когда он улыбнулся, даже уродливый шрам на щеке показался мягче, а в суровых, словно высеченных из камня чертах промелькнуло неожиданное тепло.

Сун Цяньчжи невольно нахмурился.

— Не раскаялся, — негромко проговорил Лу Гуань, и в его взгляде проскользнуло нечто такое, отчего у Цяньчжи екнуло сердце. Лу Гуань задумчиво добавил: — Коль уж суждено погибнуть, я хочу напоследок сделать хоть одно доброе дело для жителей Жунчжоу. Правда, пришлось и вас, господин Сун, за собой утянуть.

Он замолчал. В наступившей тишине слышался лишь тихий шорох снега, бьющегося в оконную бумагу.

Лу Гуань долго, не отрывая взгляда, смотрел на Сун Цяньчжи.

— Прости меня.

Сун Цяньчжи открыл было рот, чтобы ответить, но снаружи послышались тяжелые шаги, и из-за двери раздался зычный голос Чжоу Сяня:

— Где ужинать станем? Спустимся в общий зал или здесь накроют? Господин Сун, вы с нами или вам принести в комнату?

После сытной, хоть и простой трапезы Сун Цяньчжи совсем разморило, и он без лишних разговоров залез под одеяло.

А во дворе тем временем Чжоу Сянь усердно отрабатывал удары. Закончив тренировку, он сбросил военный халат и, оставшись полуголым, принялся ведрами черпать из колодца ледяную, подернутую тонкой корочкой льда воду и ушатами плескать себе на плечи.

Сквозь голые ветви деревьев на его мощную спину падали неровные тени. На налитом силой предплечье темнела искусно вытатуированная черная цилинь. Древний зверь скалил пасть и яростно пучил глаза, но этот лик внушал не ужас, а священный трепет и почтение.

Вытеревшись насухо грубым холстом, Чжоу Сянь снова накинул халат, затянул пояс и направился к себе. Проходя мимо покоев Сун Цяньчжи, он заметил, что там всё еще теплится огонек, а Лу Гуань так и не вышел наружу. Должно быть, караулит нашего нежного маленького хоу.

***

За окном бесшумно падал снег. Едва забрезжил рассвет, Лу Гуань бесшумно поднялся, выудил сонного Сун Цяньчжи из груды теплых одеял и принялся натягивать на него платье. Прежде ему никого не доводилось одевать, оттого руки не слушались, а спешка лишь всё портила. Несколько раз он путал пуговицы, и в итоге Сун Цяньчжи выглядел неопрятно и нелепо.

Окончательно протрезвел Сун Цяньчжи лишь за завтраком.

На постоялом дворе разносолов не держали: на стол подали жидкую овсяную кашу да пресные паровые пампушки из грубой муки — вотоу. Цяньчжи, выросший в роскоши, сроду не пробовал подобной снеди и едва не подавился первым же куском. Овсянка, сдобренная капелькой сахара, была пустой, но помогла хоть как-то протолкнуть сухой ком в горло.

Он и не подозревал, что ради этого скудного завтрака смотрителю пришлось выскрести сусеки — этих припасов бедной станционной обслуге хватило бы дня на три.

В этот день они ехали не спеша. Сун Цяньчжи больше не рвался вперед — раскалывающаяся от боли голова мешала сосредоточиться, и он едва держался в седле. К вечеру они одолели всего пятьдесят ли и поспешили укрыться на очередной почтовой станции.

Выпив на ночь свежего имбирного взвара, Сун Цяньчжи изрядно пропотел, и мысли его прояснились. Он смутно помнил, как Лу Гуань ухаживал за ним накануне. Протянув пустую пиалу, он негромко проговорил:

— Спасибо за заботу, брат Лу. Но сегодня ступай к себе. Не хочу лишать тебя сна своей возней.

Лу Гуань проигнорировал его слова. Молча забрав пиалу, он принес незатейливый ужин, который они разделили на двоих.

Когда со стола было убрано, Лу Гуань без лишних разговоров снова улегся на кане рядом с Сун Цяньчжи.

Прошлой ночью Сун Цяньчжи из-за лихорадки спал как убитый, но теперь чувства его обострились до предела. Он отчетливо слышал, как за окном шуршит мелкий снег — казалось, холодные хлопья падали прямо ему на темя, одно за другим.

Лу Гуань заснул мгновенно. Он лежал на спине, вытянувшись во весь рост, и дышал ровно и глубоко.

Сун Цяньчжи отродясь ни с кем не делил постель. Даже в веселых кварталах он лишь слушал музыку да пил вино, никогда не оставаясь до утра. Оттого сейчас ему было невыразимо неловко. Он повернулся на бок. Сквозь тонкую бумагу окон рамы проникал тусклый свет подвешенного на галерее фонаря, мягко очерчивая лицо Лу Гуаня.

В полумраке всё казалось зыбким и нереальным.

В профиль Лу Гуань был на редкость хорош собой — клеймо каторжника осталось на другой щеке. Резкие, волевые черты лица дышали мужественной силой. Одна его рука спокойно покоилась на животе. Сун Цяньчжи приподнял голову и мысленно прикинул размеры: ладонь Лу Гуаня была куда шире его собственной.

Вдруг Лу Гуань чуть заметно наморщил нос.

Сун Цяньчжи мгновенно рухнул на подушку и зажмурился так, что веки задрожали, а шею обдало испариной. Переждав минуту в полной неподвижности и не услышав шороха, он осторожно приоткрыл один глаз.

Лу Гуань по-прежнему спал глубоким сном.

Сун Цяньчжи обреченно уставился в потолок.

В комнатушке было холодно, хоть волков морозь. Колени Цяньчжи совсем окоченели, и он тщетно пытался согреть ступни, потирая их одна о другую под одеялом — толку не было никакого.

Посреди ночи он ненадолго очнулся. До рассвета оставалось еще долго, но холода он больше не чувствовал. К своему изумлению, Сун Цяньчжи обнаружил, что одеяло Лу Гуаня каким-то образом перекочевало на его половину, и теперь они укрыты обоими одеялами разом. Хуже того — его собственные руки крепко обвивали талию Лу Гуаня, а подбородок упирался тому прямо в плечо.

Сун Цяньчжи попытался осторожно высвободить руки. И тут же осознал, что его бедра намертво зажали ногу соседа.

От Лу Гуаня исходило такое жаркое тепло, словно рядом лежал растопленный очаг.

Морозный воздух комнаты обжигал открытое лицо, заставляя утыкаться носом глубже в тепло. Сун Цяньчжи замер в мучительном раздумье, решая, как бы потихоньку высвободиться из этих объятий.

Но не успел он шевельнуться, как Лу Гуань во сне закинул руку и собственническим жестом прижал его к себе, окончательно лишая возможности двигаться.

Теперь они сплелись так тесно, что не разобрать, где чьи руки и ноги. В голове у Сун Цяньчжи воцарился полнейший хаос. Поколебавшись, он решил оставить всё как есть и уснуть снова: главное — проснуться раньше Лу Гуаня и успеть отстраниться. Однако сон не шел. Каждое дыхание Лу Гуаня овевало его лицо горячим воздухом, будоража чувства.

К тому же к утру у Лу Гуаня, пребывавшего в глубоком сне, проявилась вполне естественная для здорового мужчины реакция. Поскольку они лежали лицом к лицу и бедра их были прижаты друг к другу, Сун Цяньчжи ощутил это со всей очевидностью. Неловкость и смущение достигли предела.

Как бы он ни ворочался, устроиться удобнее не получалось, а растолкать этого спящего богатыря не хватало смелости.

Кое-как совладав со смятением, Сун Цяньчжи всё же забылся тревожным сном. Последней его мыслью было:

"И как мне завтра смотреть ему в глаза?"

***

— Проснулся? — раздался над ухом знакомый голос.

Сун Цяньчжи распахнул глаза и увидел Лу Гуаня. Тот уже стоял у постели полностью одетый и без церемоний швырнул ему ворох одежды прямо на голову.

Цяньчжи поспешно стянул платье с лица.

— Одевайся скорее и спускайся завтракать. Сегодня мы должны доехать до места. Я уже поел, схожу пока на рынок, пригляжу кое-что.

— Зачем? — усомнился Сун Цяньчжи. — Разве там можно сейчас что-то купить?

Лу Гуань молча посмотрел на него.

В блеклом утреннем свете Лу Гуань казался еще суровее в своем простом темно-синем дорожном халате, дважды подпоясанном черным матерчатым кушаком.

Сун Цяньчжи захлопал сонными глазами, невольно подметив и широкие плечи собеседника, и его ладную, крепкую фигуру, а в памяти предательски всплыло ночное объятие.

— О чем задумался? — нахмурился Лу Гуань, заметив его взгляд.

Сун Цяньчжи мгновенно густо покраснел. На белой, нежной коже этот румянец выступил так ярко, что у Лу Гуаня невольно дернулся кадык. С трудом отведя глаза, он сухо добавил:

— Дай мне денег.

— А... сколько нужно?

— Лянов двадцать. Есть при себе? Если нет, спрошу у Чжоу Сяня.

Лу Гуань заставил себя успокоиться и шагнул ближе, намереваясь потрогать его лоб.

Сун Цяньчжи со странным выражением лица отшатнулся назад:

— Всё уже прошло, я не горячий.

Не обращая внимания на его сопротивление, Лу Гуань уверенно прижал ладонь к его шее, подержал мгновение и лишь затем отступил.

— Жар действительно спал, — заключил он. — И то ладно. Нас и так всего трое, не хватало еще везти в Жунчжоу больного. Слишком уж ты хлипкий. Вернемся в столицу — займусь твоим обучением, покажу пару связок.

— Обойдусь, — фыркнул Сун Цяньчжи. — Оставь свои кулачные забавы для казарм.

В наставниках у него ходили лучшие мастера империи, обучавшие некогда самого наследного принца. Сун Цяньчжи владел оружием недурно, но природная лень взяла свое: стоило ему заступить на службу в Департамент архивов, как все помыслы его заняли придворные интриги и борьба за влияние.

— Изнеженный бездельник, — беззлобно бросил Лу Гуань. Велев ему поторапливаться с завтраком, он достал из дорожного мешка серебро и вышел за порог.

http://bllate.org/book/36105/4666260