Готовый перевод Chronicles of the Lin Terrace / Записи о мертвых поэтах и ядовитом чае: Глава 12

Департамент архивов вовсю уплетал завтрак, привезенный Сун Цяньчжи из отцовского поместья. Чжоу Сянь всё еще спал, поэтому Цяньчжи велел оставить долю и ему. Сам он отложил палочками пару креветочных пельменей — их розоватая начинка соблазнительно просвечивала сквозь тонкое, словно хрусталь, тесто, — попросил повара налить пиалу пшенной каши и унес нехитрую снедь во внутренний покой.

Лу Гуань бесшумно двинулся следом.

Сун Цяньчжи удивленно покосился на него:

— И куда это направляется господин Лу? — с самым невозмутимым видом поинтересовался тот.

— Хочу просмотреть записи прошлых допросов.

— Я с тобой.

Сун Цяньчжи лишь мысленно вздохнул. Как ни крути, Лу Гуань был его начальником — выставить его за дверь не повернулся бы язык, так что пришлось смириться.

В голове Сун Цяньчжи давно зрел один каверзный вопрос. Боясь ошибиться, он отыскал переписанные писарем показания и нашел первый протокол допроса Ван Цзаого. Цяньчжи принялся читать, он на миг замер, перестав жевать. Немного подумав, он поднял глаза на Лу Гуаня:

— В третий день двенадцатого месяца, после полудня... Ван Цзаого и Лоу Цзянъюэ ведь сначала отправились на встречу с какой-то женщиной, и лишь потом пошли в Сад Пипа, верно?

Лу Гуань, вовсю уплетая кашу, невнятно переспросил:

— М-м? Что ты сказал?

— Когда ты его допрашивал, мне пришлось ненадолго отлучиться — из дворца прислали вестника, — начал объяснять Сун Цяньчжи. — Вернувшись, я застал тебя уже за расспросами Цинь Минсюэ. Но взгляни сюда: при первом разговоре ты спросил Ван Цзаого, зачем они покинули дворец. Он ответил, что сопровождал Лоу Цзянъюэ, который шел повидаться с некой дамой. Когда же ты спросил, кто она, Ван Цзаого заявил, что имени ее не знает, а помнит только адрес. И вот он записан прямо здесь.

— Верно, — согласился Лу Гуань.

— Но прелестницы из Сада Пипа живут исключительно на его территории, и иных покоев у них быть не может. Чиновникам третьего ранга и выше дозволено увозить певичек и танцовщиц на прогулки — разумеется, по их собственному согласию, — но оставлять их на ночь вне стен сада строго запрещено. А значит, этот адрес никак не мог принадлежать Цинь Минсюэ.

Лу Гуань проглотил очередной кусок. Если адрес принадлежал не Цинь Минсюэ, выходило, что в тот день Лоу Цзянъюэ встречался с кем-то еще.

— Позже, когда я снова нажал на него, требуя имя той девицы, он вдруг «вспомнил», что это была Цинь Минсюэ, — заметил Лу Гуань. — Получается, при первом ответе Ван Цзаого солгал.

— Они все лгут. Весь вопрос в том, где правда, а где вымысел. И Ван Цзаого, и Сюй Чжоу выжидают, пытаясь нащупать путь к спасению, — Сун Цяньчжи с тихим прихлебыванием сделал глоток каши, наслаждаясь нежным ароматом разваренного пшена. Спустя мгновение он продолжил: — У Ван Цзаого престарелые родители и малые дети, ему есть ради кого цепляться за жизнь. Но если он так хочет выжить, зачем выложил всё о тайном прошении? Зачем сдуру признался в обмане государя? Одно только намерение скрыть правду от императора — уже смертный приговор. Ума не приложу, о чем таком с ним беседовал Чжоу Сянь и что он ему наобещал.

Голос его затих. Цяньчжи поднялся и плотно прикрыл дверь. Снаружи было пусто, остальные писцы и стражники разошлись по другим дворам. Вернувшись к своей пиале, он негромко произнес:

— До того как заговорить о прошении, Ван Цзаого наверняка виделся с Чжоу Сянем с глазу на глаз.

Лу Гуань внутренне вздрогнул, но промолчал. Тон Сун Цяньчжи не допускал сомнений, да и сам Лу Гуань прекрасно знал, что у Ван Цзаого действительно была возможность переговорить с Чжоу Сянем наедине перед тем, как выдать тайну.

— Чжоу Сянь — верный пес императора, преданность гвардейцев Цилиня не подлежит сомнению, — рассуждал Цяньчжи. — Он явно не хотел, чтобы нити расследования тянулись во внутренний дворец, точнее — к наложницам. Однако когда Сюй Чжоу упомянул евнуха Цзян Мэна, Чжоу Сянь даже бровью не повел. А ведь Цзян Мэн — человек Вдовствующей императрицы Чжоу. Выходит, воля Его Величества такова: копать под вдовствующую императрицу можно, а вот трогать наложниц — упаси бог.

— Продолжай, — подался вперед Лу Гуань.

— Возможно, мы поторопились, переведя Ван Цзаого сюда, в Департамент архивов. Здесь Чжоу Сяню слишком просто устроить с ним тайную встречу. Нам нужно подловить момент и как следует припугнуть Ван Цзаого. Дать ему понять: без чистой правды живым ему отсюда не выбраться. — Цяньчжи расправился со вторым пельменем, сделал еще пару глотков каши и задумчиво поднял глаза: — Хотя... мне почему-то кажется, что он уже готов ко всему. Пошел ва-банк.

— Что, если Чжоу Сянь пообещал взамен позаботиться о его семье? — тихо предположил Лу Гуань.

Сун Цяньчжи застыл, встретившись с ним взглядом, а затем удивленно вскинул брови.

— Вполне возможно! — воскликнул он. — Перед самым первым допросом Ван Цзаого был близок к безумию от отчаяния. Он даже объявил голодовку, не притрагивался к еде двое суток. Он мысленно похоронил себя. Измученный страхом, господин Ван наверняка перебрал в голове все возможные исходы. Если ему гарантировали безопасность родных, он согласится признать любой грех и подписать любые показания.

Упорядочив мысли, Сун Цяньчжи продолжил анализ:

— Самое первое признание Ван Цзаого — самое ценное. Смотри: едва писарь зафиксировал тот адрес, ты спросил, где именно Лоу Цзянъюэ встречался со своей пассией. Он ответил: в императорском Саду Пипа. Только когда ты прижал его во второй раз, требуя имя, он выдал Цинь Минсюэ. Вот этот момент не дает мне покоя. В Обители Чжанцзин решительно все — и не одна только Мэн-нян, а каждая девица, хоть как-то знавшая Лоу Цзянъюэ, — ведали о существовании Цинь Минсюэ. Все знали, что они часто видятся и, скорее всего, близки. Неужели Ван Цзаого, вращаясь в тех же кругах, оставался в неведении? Конечно же он знал это имя! И раз так, то в тот злополучный день они могли вовсе не встречаться с Цинь Минсюэ.

К этому моменту Лу Гуань уже доел свою порцию. Заметив его пустую пиалу, Цяньчжи спросил:

— Хочешь добавки?

— Позже положу, — отмахнулся Лу Гуань. — Когда Ван Цзаого отвечал мне в первый раз, он не ждал подобных вопросов и не успел подготовиться. После приговора в Министерстве наказаний он и помыслить не мог, что в Департаменте архивов его станут допрашивать снова. Он полагал, что его песенка спета — ведь из нашего ведомства, как известно, живыми не выходят.

Сун Цяньчжи предпочел пропустить колкость мимо ушей.

— Этот адрес нужно проверить. И саму Цинь Минсюэ — тоже.

— Само собой, — согласился Цяньчжи. — Слова Ван Цзаого о том, что они с Лоу Цзянъюэ пили чай у Цинь Минсюэ, шиты белыми нитками. Разузнать правду не составит труда, достаточно съездить в Сад Пипа. Затем выясним, кто действительно проживает по тому адресу. Если там действительно скрывается женщина, велика вероятность, что именно к ней они заглядывали в тот день. И надо дождаться вердикта лекарей из Министерства наказаний. Если окажется, что Лоу Цзянъюэ отравился тем же снадобьем, что и Линь Шутун... Мы также ждем результатов проверки целебного чая, который Чжоу Сянь изъял из Сада Пипа. Представь: если яд обнаружат только в чашке Линь Шутун, и он в точности совпадет с токсином в теле Лоу Цзянъюэ... Выйдет, что они пили один и тот же омолаживающий сбор для горла и кожи, и оба получили одинаковую порцию отравы. Слишком уж много совпадений для одной пьесы.

— Нужно раскопать всё о прошлом Линь Шутун, — неожиданно произнес Лу Гуань.

Сун Цяньчжи не ожидал от него такой проницательности. Прошлое Линь Шутун действительно могло скрывать мотив ее убийства. Немного поколебавшись, он все же решился открыть секрет:

— Господин Лу, возможно, вы не в курсе, но Сад Пипа — это не просто придворная труппа для услады глаз Его Величества. Это еще и уши императора, соглядатай за каждым столичным сановником выше третьего ранга.

Договаривать не требовалось. Всё и так стало предельно ясно.

Во взгляде Лу Гуаня промелькнуло понимание, он едва заметно кивнул.

— Когда навестим Цинь Минсюэ?

Мысли их текли в одном русле.

— Покончим с завтраком — и в путь, — Сун Цяньчжи осушил пиалу до последней капли. Лу Гуань без лишних слов забрал его посуду и вышел, чтобы принести добавки. Вскоре он вернулся, неся новую порцию каши и еще пару креветочных пельменей для Цяньчжи.

— Ладно, бери один, — скрепя сердце произнес Сун Цяньчжи, с тоской глядя на сочный пельмень, который сам же протягивал Лу Гуаню на палочках.

Лу Гуань ловко просунул свою палочку между палочками Сун Цяньчжи и легким движением смахнул лакомство прямо к себе в чашу. На глазах у изумленного юноши он с аппетитом проглотил пельмень и удовлетворенно хмыкнул:

— Весьма недурно.

Сун Цяньчжи застыл как громом пораженный.

«Да чтоб тебя! Конечно недурно, это же кулинарный шедевр!» Повара выписали из приморского уезда на самом юге Великой Чу, его предки два столетия берегли семейный рецепт этих безупречных пельменей...

Его любимое лакомство безжалостно отобрали! Сун Цяньчжи едва не расплакался от горя.

Лу Гуань недоуменно приподнял бровь:

—?..

Лицо Сун Цяньчжи на мгновение исказилось от безмолвного страдания. Он принялся крошечными кусочками смаковать последний оставшийся пельмень, после чего угрюмо допил кашу.

Лу Гуань поднялся со стула:

— Идем.

— Куда ты собрался в таком виде? — фыркнул Цяньчжи, жестом указывая Лу Гуаню на таз с водой. После бессонной ночи тот выглядел, мягко говоря, потрепанным: волосы растрепались, на лице проступил жирный блеск — зрелище довольно унылое.

— Мы едем допрашивать свидетелей, а не девиц в борделе снимать, — беззаботно отмахнулся Лу Гуань.

Сун Цяньчжи раздраженно поморщился. Приказав слуге принести свежей воды, он самолично выжал полотенце и протянул его Лу Гуаню.

Тот лишь упрямо вздернул подбородок, даже не думая брать холстину.

«Ладно, бог с тобой...»

Сун Цяньчжи нехотя принялся сам вытирать ему лицо. С прической он возиться не умел, поэтому кликнул писаря. Вошедший служащий, едва завидев помятый вид господина Лу, сразу всё понял без лишних слов и молча принялся расчесывать и укладывать его волосы.

***

После загадочной кончины Линь Шутун Сад Пипа запер свои двери для гостей. По утрам здешние сирены сладко спали, так что навстречу гостям из Департамента архивов вышла пожилая управительница, присланная из самого дворца. Судя по обилию золота и каменьев в ее наряде, особа она была весьма влиятельная.

Женщина явно узнала Сун Цяньчжи: она с глубоким почтением поклонилась молодому хоу, демонстративно проигнорировав стоявшего рядом Лу Гуаня.

Цяньчжи мягко подтолкнул спутника вперед:

— Позвольте представить: наш новый начальник, глава Департамента архивов.

— Приветствую вас, господин, — управительница снизошла до легкого полупоклона, так и не удостоив Лу Гуаня прямым взглядом.

— Мы прибыли, дабы переговорить с девицей по имени Цинь Минсюэ. Кроме того, велите принести мне ведомости одаривания артисток за последний месяц.

— Где молодому хоу будет угодно ожидать? — осведомилась женщина.

— В покоях Линь Шутун, благо сейчас они пустуют. И не тревожьте остальных девиц, просто пришлите к нам Цинь Минсюэ.

Сун Цяньчжи и Лу Гуань направились в комнату покойной. В отличие от жилища Лоу Цзянъюэ в Саду Инчунь, здешние двери не были опечатаны. Внутри царил образцовый порядок, а в вазе на столе красовалась свежая ветвь сливы, усыпанная утренней росой.

Цяньчжи вытащил ветку, мимоходом осмотрел срез и аккуратно вернул на место.

— Поставили только сегодня.

Лу Гуань тем временем изучал книжные полки.

— Эта Линь Шутун была на редкость одаренной особой, — со вздохом заметил Сун Цяньчжи. — Ее стихами зачитывались благородные дамы по всей столице. Эх, какая жалость... А Фу Юньин не было равных в стремительном танце хусюань, да и ликом она была прекрасна. Тоже сгинула в самом расцвете лет. Жаль, невыразимо жаль.

Лу Гуань принялся молча перебирать книги, листая их одну за другой.

Томов оказалось немного, всего восемь штук. В основном — девичьи буквари да хрестоматии для обучения грамоте, сборник семисложных стихов известной поэтессы Цзинь Жун времен покойного императора и одна нотная тетрадь для цитры.

Сун Цяньчжи взял в руки ноты и небрежно перелистнул несколько страниц.

— Линь Шутун прославилась игрой на пипе, но, судя по всему, в последнее время решила освоить гуцинь.

Лу Гуань просмотрел оставшиеся книги, три из них отложил на невысокий топчан, а остальные вернул на полку.

Цяньчжи озадаченно посмотрел на него, взял отложенные тома и тоже бегло пролистал. Он нахмурился. Он уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг в дверь негромко постучали.

— Войдите! — зычно отозвался Лу Гуань.

В то же мгновение Сун Цяньчжи торопливо затолкал три подозрительные книги под изящный чайный столик, стоявший на топчане.

Дверь отворилась, и в комнату вошла девица. Облик ее был безупречен: нежно-зеленое шелковое платье подчеркивало стройный стан, ее губы были слегка накрашены. Стоило ей сделать шаг, как воздух наполнился тонким изысканным ароматом. Она поклонилась гостям с удивительным достоинством — без тени робости или угодничества.

«Значит, это и есть Цинь Минсюэ», — мысленно восхитился Сун Цяньчжи. Имя подходило ей как нельзя лучше — она и впрямь напоминала чистый, сияющий на солнце снег.

— Зачем господа звали смиренную рабу? — мягко спросила Цинь Минсюэ. Она с любопытством скользнула взглядом по суровому лицу Лу Гуаня, после чего вновь устремила взор на Сун Цяньчжи, слегка нахмурившись, словно силясь что-то припомнить.

— Возможно, наши пути пересекались прежде, но к нынешнему делу это отношения не имеет, — заговорил Сун Цяньчжи. На сей раз он не стал уступать первенство Лу Гуаню. Оказавшись вне стен казенного ведомства и все еще помня, как бережно спутник доставил его вчера до порога дома, юноша заметно расслабился. — Я задам тебе несколько вопросов. Подумай хорошенько, не торопись и отвечай предельно искренне.

— Слушаю вас, господин, — кротко отозвалась девушка.

Цяньчжи жестом предложил ей присесть, но Цинь Минсюэ вежливо отказалась, предпочтя остаться на ногах. Настаивать он не стал и сразу перешел к сути:

— Ты знала Лоу Цзянъюэ?

— Знала.

— В третий день двенадцатого месяца, после полудня, он приходил к тебе в Сад Пипа?

Лу Гуань поднялся с места и принялся неспешно расхаживать по покоям.

Не обращая на него внимания, Цинь Минсюэ ответила Сун Цяньчжи:

— Да, приходил.

— С какой целью?

— Вернуть долг.

— Он занимал у тебя деньги? Когда это было? И на что они ему понадобились, тебе известно?

Цинь Минсюэ украдкой взглянула на молодого хоу и тихо промолвила:

— Господин Цзянъюэ — человек великого таланта, но даже такие люди порой оказываются без единого медного гроша в кармане. Мне эти средства были без надобности, вот я и помогла ему устроиться в столице. Я уговаривала его держать императорский экзамен в следующем году, но он всё сомневался... А теперь... теперь надежды больше нет, — она прослезилась и поспешно промокнула уголки ресниц вышитым платком.

Сун Цяньчжи прищурился.

— Выходит, вас связывали весьма нежные чувства? — спросил он, а сам лихорадочно сопоставлял факты. Они с Лу Гуанем явились расследовать гибель Линь Шутун. Лоу Цзянъюэ был знаменитым на всю Поднебесную поэтом, но о его внезапной кончине в народе пока никто не ведал. Сад Пипа не должен был знать об этом, однако Цинь Минсюэ заговорила о нем как о покойнике. Откуда у нее эти сведения? Проболтался кто-то из высокопоставленных покровителей, или... она изначально всё знала?

— Мне посчастливилось стать для господина Цзянъюэ близкой душой, — смиренно ответила девица.

Ее слова в точности подтверждали слухи, гулявшие по столице. Однако Сун Цяньчжи вспомнил упоминание Мэн-нян о том, что Цинь Минсюэ приходится Лоу Цзянъюэ родной сестрой. В прошлый раз он счел это лишь домыслами ревнивой хозяйки постоялого двора. Но если поэт без зазрения совести жил у Мэн-нян, то не была ли Цинь Минсюэ и впрямь его сестрой, а не возлюбленной? И кто тогда была его настоящая зазноба? Ван Цзаого утверждал, что у Лоу Цзянъюэ не было отбоя от поклонниц. Мэн-нян — бесспорно, одна из них. Но завел ли он себе пассию в стенах Сада Пипа?

Вдобавок и Лоу Цзянъюэ, и Линь Шутун испили отравленного чая. Пусть поэт сделал лишь глоток, лекари все же нашли следы яда в его теле.

Внезапно Сун Цяньчжи прищурился. В его сознании, подобно вспышке молнии, родилась невероятная догадка. Он принялся задумчиво потирать подушечки пальцев.

— О чем задумался господин? — робко поинтересовалась Цинь Минсюэ.

Лу Гуань тем временем вернулся к топчану и бесцеремонно уселся рядом:

— Что у нас на обед?

Сун Цяньчжи, увязший в хитросплетениях дела, от такой прозы жизни едва не поперхнулся:

— В Саду Пипа отменно готовят лапшу в бульоне, — растерянно пробормотал он. — Правда, берут за нее безбожно дорого.

— Неужто у господина Суна иссякло золото?

Взгляд, которым Лу Гуань смерил его — словно смотрел на бездонный сундук с монетами, — привел Цяньчжи в легкую ярость. Он разом припомнил, что в каждую их совместную вылазку этот наглец умудрялся набивать брюхо за его счет. Но мысли о наваристой лапше с морепродуктами быстро примирили его с действительностью...

— Перекусим здесь, чем бог послал, — буркнул Цяньчжи. Он хотел было отвернуться, но внезапно его взгляд зацепился за губы Лу Гуаня, и юноша почувствовал, как к щекам приливает жар.

Странно, почему он раньше не замечал, насколько у этого человека красивые губы? Очерченные четкими, волевыми линиями, они дышали благородной суровостью. Интересно, какие они на ощупь — горячие или ледяные?..

Сун Цяньчжи залился густой краской до самых ушей.

— Чего уставился? — недовольно буркнул Лу Гуань. Проследив за его взглядом, он заметил у себя за спиной небольшой встроенный ящичек и, недолго думая, дернул за начищенное медное кольцо.

— Ах, господин Лу, стойте! Не нужно!.. — испуганно вскрикнула Цинь Минсюэ, но было поздно.

С оглушительным треском шкатулка выскользнула из пазов. Лу Гуань явно не рассчитал силу, и на топчан ярким, пестрым водопадом хлынуло нежное женское исподнее — розовые, пунцовые, алые шелка...

Сун Цяньчжи лишился дара речи:

—...

Лу Гуань застыл каменным изваянием:

—...

— Метод господина Лу поистине поражает воображение. Какое поразительное внимание к деталям, ни единой зацепки не упустит, — с напускной серьезностью проговорил Сун Цяньчжи.

Лу Гуань, чье лицо запылало ярче кумача, сидел ни жив ни мертв. Как назло, из общей кучи выбился ярко-алый шелковый нагрудник-дудоу, чья тонкая завязка предательски зацепилась за его большой палец. Командир гвардейцев замер, словно перед ним была не девичья деталь гардероба, а готовая к броску гадюка.

— На сегодня расспросы окончены, — поспешил спасти положение Сун Цяньчжи, обращаясь к ошеломленной девице. — Ступай пока. Вели подать нам чаю и легких закусок.

Цинь Минсюэ смерила обоих мужчин крайне подозрительным взглядом.

— Я за всё заплачу! — Цяньчжи поспешно извлек из рукава серебряный вексель и всунул ей в руки. — Иди же, иди. Обещаю, мы ничего не утащим!

Но служанка продолжала коситься на окаменевшего Лу Гуаня.

— Да и он тоже чист как агнец, — вздохнул Цяньчжи. — Наш господин Лу за всю свою жизнь, почитай, женской руки не касался, куда ему до воровства девичьего белья!

Когда дверь наконец захлопнулась, двое великовозрастных мужей остались сидеть посреди груды шелковых панталон, чулок и нагрудников.

— Прибери, — выдавил из себя Лу Гуань, не меняя позы.

— Сам устроил этот разор, сам и убирай, — отрезал Сун Цяньчжи. Ему вовсе не хотелось копаться в чужих вещах, к тому же нелепая выходка Лу Гуаня напрочь выбила его из колеи, заставив забыть половину приготовленных вопросов.

— Ты...

Лу Гуань упорно отводил взор от пестрого безобразия, словно это были скверные бесовские чары, но проклятая алая ленточка на пальце лишала его последних сил. Сун Цяньчжи едва сдерживал гомерический хохот: Лу Гуань замер в таком нелепом напряжении, будто малейшее движение грозило ему смертельным укусом. «И этот недотепа, если верить слухам, когда-то силой овладел юношей?» — подумал Цяньчжи. — «Да он просто спесивый гордец, умирающий от стыда!»

Юноша перебрался поближе, на его губах заиграла лукавая, многообещающая улыбка.

— Быстро убирай это... И вообще, чего ты так лыбишься, Сун Цяньчжи?.. — забормотал Лу Гуань.

Но не успел он договорить, как Цяньчжи скользнул к нему вплотную и бесцеремонно обхватил его подбородок тонкими пальцами. В голове Лу Гуаня мгновенно воцарилась звенящая пустота. Всё, что он мог осязать в этот миг — это прохладу ладони юноши, коснувшейся его разгоряченной кожи.

Повинуясь мягкому, но властному движению руки Цяньчжи, Лу Гуань послушно запрокинул голову.

Юноша пристально всматривался в его глаза. Затем его взор медленно скользнул по переносице ниже, к губам. Цяньчжи едва заметно склонил голову набок.

В его бледном, утонченном лице, в сияющих, подобно ночным звездам, глазах читалось легкое смятение — словно он сам поддался какому-то сладостному наваждению. Его дыхание, ровное и теплое, щекотало кожу Лу Гуаня, рождая щемящее чувство близости.

Сердце Лу Гуаня забилось в бешеном ритме. В тот самый миг, когда он готов был преодолеть последнее расстояние и прильнуть к этим манящим губам, Сун Цяньчжи вдруг заговорил:

— А что, если истинной возлюбленной Лоу Цзянъюэ была вовсе не Цинь Минсюэ, а Линь Шутун? Что, если в тот день он и Ван Цзаого тайно навещали именно ее? После долгой разлуки влюбленные не знают удержки... Если Линь Шутун отпила из своей чаши, а затем разделила глоток с Лоу Цзянъюэ... Скажем, поцеловав его? Так яд из ее чая и попал в его тело.

С этими словами Цяньчжи преспокойно отстранился и уселся на прежнее место, сияя от самодовольства.

Лу Гуань, чье лицо горело от смущения и скрытой досады, напустил на себя суровый вид и процедил сквозь зубы:

— К чему такие сложности? Почему она не могла просто налить ему чаю в знак гостеприимства?

— Этот сбор предназначен для сохранения девичьей красы, — назидательно покачал головой Сун Цяньчжи. — Мужчинам его подносить не принято, им он без надобности.

— Но если так, зачем ты велел разузнать, не выдавали ли этот чай самому Лоу Цзянъюэ? — Лу Гуань внезапно прищурился. До него наконец дошло: этот негодник намеренно отправил Чжоу Сяня выполнять бесполезную работу, просто чтобы избавиться от его надзора.

http://bllate.org/book/36105/4626883