Готовый перевод The Demon Lord is Forced to Play the Saint [Infinite] / Святой Демон Бесконечности: Глава 8

Глава 8

— Это просто невероятно! — Лао Чэн с благоговением посмотрел на Линь Ираня, только что расправившегося с зомби.

Он дрожал губами, старик отчаянно пытался подобрать достойные слова, но пережитое потрясение вымело из разума всё лишнее. От облегчения мысли путались, и он лишь бестолково повторял:

— Как же ты силен... Это просто невероятно.

Линь Ирань лишь сухо кивнул и вернулся в кабину фургона. В голове его уже зрел план, как миновать затянутые процедуры досмотра у ворот базы «Млечный Путь». Бессмысленное промедление всегда выводило его из себя.

Подобные задержки, которые навязывали сильные мира сего, редко обуславливались реальной необходимостью. Чаще всего лидеры устраивали их ради того, чтобы потешить собственное эго и лишний раз упоиться своей незначительной властью.

«Смотри, я властен над твоим временем», — словно провозглашал каждый их жест.

В Мире Демонов Линь Ирань привык к простому закону: чьи кулаки тяжелее, тот и прав. Если твоё могущество неоспоримо, единственное, о чём стоит беспокоиться — чего ты хочешь, по силам ли тебе это и как исполнить задуманное наилучшим образом. Тратить драгоценные мгновения на пассивное ожидание чужой милости? Нелепость. За исключением далёкого, полного лишений детства, когда приходилось таиться и выжидать, он уже вечность не позволял кому-либо распоряжаться своей судьбой и диктовать условия.

Эта мысль вызвала у Линь Ираня тихий смешок. А ведь действительно — неудивительно, что в прошлый раз он потерпел сокрушительное поражение от рук того парня. Привыкнув полагаться на грубую силу и вершить всё по щелчку пальцев, он слишком долго не напрягал извилины. Так дело не пойдёт. Терпение — добродетель, которую ему стоит взрастить в себе заново. В конце концов, матёрый хищник обязан уметь часами выслеживать добычу, затаившись в засаде, чтобы затем нанести один-единственный, смертоносный удар.

Успокоив мысли, Линь Ирань прикрыл глаза. Пусть старик сначала уладит все формальности, а уж потом они двинутся к базе «Млечный Путь».

Сжавшийся на переднем сиденье Лао Чэн и помыслить не мог, что загадочный юноша, который, казалось, мирно дремал сзади, на самом деле покорно ждал его распоряжений. Старик долго перебирал в уме слова, мысленно оттачивая каждую фразу, прежде чем робко предложить:

— Пока снаружи относительно спокойно, нам бы лучше поспешить в «Млечный Путь». Если вы утомлены, я постараюсь договориться с ними как можно быстрее. А на обратном пути вы сможете спокойно отдохнуть. Что скажете?

Линь Ирань едва заметно кивнул и обронил короткое, безучастное согласие.

Лао Чэн облегчённо перевёл дух, чувствуя, как от сердца отлегло. В эту безумную эпоху сильные люди имели полное право диктовать свои капризы. Заботясь о выживании и будущем «Надежды», старик внутренне приготовился к упрёкам и каверзным требованиям, однако всё разрешилось удивительно гладко.

Выбравшись из кабины, он растолкал крепко спавшего здоровяка Ша Цяня и помог прийти в себя Цзян Юань, которая лежала без чувств на обочине. Спустя мучительно долгие часы ожидания и ворох бюрократических досмотров, посланники базы «Надежда» наконец переступили порог «Млечного Пути».

Разница между лагерями бросалась в глаза. В угасающей, скорбной «Надежде» люди — за исключением разве что доктора Му — влачили жалкое существование: ходили в обносках и смотрели на мир остекленевшими от безразличия глазами. Здесь же, за высокими стенами «Млечного Пути», бурлила жизнь — пусть и дикая. Отовсюду доносились хриплые выкрики, ругань и грубый гогот, а в воздухе отчётливо пахло перегаром и дешёвым спиртом.

Однако эта мнимая цивилизованность не принесла гостям облегчения. Напротив, от увиденного по коже пробегал мороз. Кое-кто из местных выглядел ещё более истощённым, чем бедняки из Базы «Надежда», — сущие обтянутые кожей скелеты. Эти несчастные либо из последних сил гнули спины на тяжёлых работах, либо пресмыкались перед раскормленными надзирателями, лениво поигрывавшими плётками. Сколько ни вглядывайся в серую толпу, на глаза не попадалось ни одной женщины, да и детей почти не было видно.

Навстречу им вальяжной походкой выдвинулся крупный мужчина в грязной чёрной майке. Ещё до того как он приблизился, его раскатистый басистый хохот разнёсся по округе:

— Ба, какие гости! Сама «Надежда» к нам пожаловала! Я уж истосковался, думал, паланкин за вами высылать придётся!

Лао Чэн натянул на измождённое лицо фальшивую вежливую улыбку.

Цзян Юань шутка не показалась весёлой, но, не желая портить атмосферу, она тоже выдавила подобие смешка. Для неё искренний смех был отражением радости, а здешний — не более чем горькой данью приличию.

— Как там ваш доктор Му поживает? Всё ещё бредит своим ненаглядным Божеством день-деньской? — громила в майке бесцеремонно опустил ладонь размером с хорошую лопату на сгорбленное плечо Лао Чэна.

Старик покачнулся под этим ударом и едва удержался на ногах. Кое-как вернув равновесие, он глухо ответил:

— С доктором всё в порядке. Мы прибыли, чтобы забрать наши инструменты для раскопок, как договаривались.

— Ха-ха, ладно! Видать, дела у вас и впрямь пошли в гору, раз расширяться удумали. Сяо Ли! Притащи барахло этих горе-строителей!

Крепкий парень с короткой стрижкой и землистым лицом послушно кивнул и тут же скрылся в тёмных глубинах подземных коридоров.

— Хе-хе... — Лао Чэн заискивающе потёр сухие ладони. — И ещё... десять цзиней зерна, что вы нам задолжали. Мы бы хотели забрать их прямо сейчас.

Громила удивлённо вскинул брови:

— Десять цзиней? Лао Чэн, с каких это пор ты заделался юмористом? Мы ведь чётко договаривались на пять! Эй, выпишите нашему гостю пять цзиней проса.

Лао Чэн задрожал от гнева. Его бледное лицо залило краской возмущения, он судорожно сжимал кулаки, порываясь что-то доказать, но каждый раз бессильно опускал руки.

Верзила проигнорировал безмолвную ярость гостя и пренебрежительно фыркнул:

— Вот упёртый у вас доктор! Всё гоняется за призраками, молится какому-то выдуманному Богу, а простых радостей жизни не видит. Перебрался бы к нам — мы бы устроили его по высшему разряду. В наше время таких условий, как у нас, нигде не сыщешь.

Он нагло и издевательски ухмылялся. Он нисколько не стеснялся зазывать к себе чужого лидера прямо на глазах у его подчинённых.

— Доктор Му не такой, как вы. У него... у него высокие цели, — дрожащим от сдерживаемой обиды голосом ответил старик, до боли вонзая ногти в ладони.

— Ну-ну, — осклабился надзиратель, пропустив эти слова мимо ушей. — Ладно, передавай своему святоше привет. А теперь пройдёмте к чёрному ходу, я вас провожу. Заодно и добро ваше прихватите.

Лао Чэн упрямо вскинул голову, и его голос против воли сорвался на крик:

— Но наш транспорт остался у центральных ворот!

— Подумаешь, — небрежно отмахнулся здоровяк, высокомерно вскинув бровь. — Там сейчас охотничий отряд грузится, нечего под ногами мешаться. Да и вообще, раньше вы пешком сюда таскались — и ничего, ноги не отвалились. Какая разница, откуда круги нарезать? Подумаешь, велика беда. Пошли уже.

Старик шумно, натужно задышал, тяжело раздувая ноздри, точно загнанный бык. Из-под насупленных бровей он сжёг бы взглядом спину уходящего надзирателя, будь у него такая власть. Но реальность была сурова. Разочарованно топнув по грязному полу, он поплёлся следом.

Ша Цяню и Цзян Юань здешнее скотское отношение тоже было поперёк горла, однако на чужой территории плетью обуха не перешибёшь. Молча кривясь, они двинулись за проводником.

Лао Чэн теперь напоминал побитый заморозками колос — его и без того кривая спина согнулась ещё сильнее, а от всей его фигуры веяло беспросветной тоской.

Замыкавший шествие Линь Ирань, напротив, чувствовал себя превосходно. Алчность, коварство, гнетущий дух хищничества — именно так, по его твёрдому убеждению, и должен выглядеть истинный порядок вещей.

Каждая душа подобна луне в ночном небе: у неё есть светлый лик, который она являет миру, и есть потаённая, мрачная сторона, сокрытая в вечной тени.

Но стоит лишь задеть чужие интересы, как фальшивый лоск осыпается прахом, обнажая звериный оскал и выпуская наружу удушливые эманации злобы. Впрочем, для демонов подобные пороки — лучшая пища. А в этом мире дефицита в тёмных эмоциях уж точно не предвиделось.

***

Мешок с пятью цзинями зерна и тяжёлая тара с инструментами глухо погромыхивали за спиной Лао Чэна. Под этим весом старик шёл медленно, упрямо переставляя ноги; иссохший, согбенный, он походил на старого верблюда, который из последних сил бредёт сквозь песчаную бурю.

Ша Цянь всегда считал себя законченным мерзавцем, готовым без зазрения совести перерезать ближнему глотку ради наживы. Однако, глядя на мучения старика, даже в его очерствевшей душе что-то дрогнуло. Не выдержав, он молча зашагал рядом и перехватил у Лао Чэна тяжеленный мешок с инструментами.

Старик для приличия попытался слабо посопротивляться, но куда ему было тягаться с горой мускулов. Здоровяк бесцеремонно взвалил ношу на плечо.

Этот порыв душевной теплоты вызвал у их провожатого лишь презрительный смешок. Даже не замедлив шага, надзиратель довёл их до глухих стальных ворот грязно-серого цвета.

— Ну всё, приехали, — бросил он, кивнув на засов. — Дальше сами. У меня дел по горло.

После всего пережитого ни у кого не возникло желания прощаться с этим типом. Гости поспешили выйти наружу. Не успели они сделать и пары шагов по каменистой земле, как за их спинами с оглушительным грохотом захлопнулась тяжёлая створка. Изнутри донёсся скрежет цепей — ворота наглухо заперли.

— Твари неблагодарные, — зло сплюнул Ша Цянь и со всей силы пнул стену у косяка.

Земляная насыпь над подземным входом содрогнулась, и на голову вспыльчивого громилы обильно посыпались комья сухой глины и пыли. Откашлявшись и отряхивая макушку, Ша Цянь рассвирепел окончательно. Он выхватил из мешка лопату и принялся яростно забрасывать запертую дверь сухой землёй, словно пытался заживо похоронить обитателей бункера.

Лишь когда здоровяк немного выпустил пар, Лао Чэн негромко окликнул его:

— Хорош махать, пошли к машине. Скоро рассвет, а при свете дня тут находиться — верная смерть.

То ли сыграла роль недавняя зачистка мертвецов у главного входа, то ли им действительно улыбнулась госпожа удача, но обратный путь до припаркованного фургона прошёл на удивление гладко. Окрестности были пусты.

Но стоило машине отъехать от ворот базы едва ли на пару сотен метров, как фары выхватили из полумрака странную фигуру. По обочине шёл мужчина в грубом самодельном доспехе, а на привязи за ним следовал истощённый ребёнок, из всей одежды на котором была лишь длинная грязная тряпка, обмотанная вокруг тела.

Судя по всему, это был один из загонщиков «Млечного Пути». При взгляде на несчастного мальчика у пассажиров фургона отпали последние сомнения насчёт того, куда подевались здешние женщины и дети.

Шею мальчугана стягивала грубая верёвка. Спутанные, грязные волосы торчали во все стороны, напоминая птичье гнездо. На измождённом личике выделялись глубоко запавшие глазницы, в которых тускло поблёскивали чёрные, как обсидиан, зрачки. Но в этом взгляде не было жизни — то были запылившиеся, разбитые драгоценные камни.

Несмотря на дикое истощение, черты его лица поражали благородством: аккуратный, прямой нос, резко очерченные брови вразлёт и тонкие губы. Юный возраст ещё не позволял костям полностью сформироваться, но уже сейчас в контурах лица угадывалась будущая изысканная красота.

Даже в таком плачевном состоянии мальчик казался неестественно красивым. Рождаются же люди, чьё величие высечено в самой костной структуре, а не в эфемерной гладкости кожи.

— Тормози, — негромко приказал Линь Ирань.

Обычно в этих безлюдных, кишащих тварями руинах Лао Чэн ни за что бы не нажал на тормоз. Однако за этот бесконечный день он успел проникнуться непоколебимой верой в сокрушительную силу прекрасного юноши. Машина послушно замерла.

Линь Ирань убрал кинжал за пояс и, подперев подбородок ладонью, с ленивым любопытством уставился в окно на пленника.

Обыватель не разглядел бы ничего примечательного за слоем дорожной грязи, но взор демона зрел глубже. Линь Ирань был заворожён. Анатомия этого изголодавшегося заморыша несла на себе отпечаток невероятной, поистине царственной судьбы. Кости мальчика обещали ему великое будущее и небывалую удачу. И тем ироничнее было видеть обладателя столь благословенного рока в рабском ошейнике.

Измученный долгой ходьбой ребёнок споткнулся. Ноги его подкосились, и он ничком повалился в пыль. Мужчина в броне недовольно рявкнул, рванул верёвку на себя и, вздёрнув мальчишку на ноги, отвесил ему хлёсткую затрещину:

— Вставай, щенок! Мы только на третий круг пошли, а ты уже подыхать вздумал?!

Для острастки надзиратель грубо пнул мальчугана по худым, обтянутым рёбрам.

Мальчик даже не попытался защититься. Шатаясь от слабости, он безмолвно поднялся на ноги. Казалось, он давно свыкся со своей жалкой участью, приняв насилие как нечто само собой разумеющееся. В его тусклом взгляде не отражалось ни страха, ни злобы — лишь бескрайнее, мёртвое равнодушие.

— Шевелись, — загонщик грубо пихнул его в плечо, на котором сквозь прорехи в тряпье виднелись полосы застарелых шрамов.

От сильного толчка мальчик потерял равновесие и, чтобы не упасть лицом в камни, неловко засеменил вперёд, смешно взмахивая тонкими ручонками. Это зрелище несказанно позабавило надзирателя, и он разразился довольным хохотом.

http://bllate.org/book/35905/4533849