Готовый перевод Presence / У диких лилий тоже бывает весна: Глава 8

Канун Нового года по лунному календарю. Нун Цзифэн не поехал домой и дежурил в редакции. Разумеется, дежурил не он один, но вот так — от начала и до конца, не возвращаясь домой — пожалуй, остался он один-единственный.

С тех пор как он поступил в университет, он больше не садился за праздничный стол вместе с семьей. В студенческие годы он встречал Новый год в компании однокурсников, которые из-за слишком большого расстояния не могли уехать домой; после выпуска — заступал на смену. К счастью, добровольцев дежурить тридцать первого декабря практически не находится, так что ему не пришлось ни с кем конкурировать.

Нун Ифэн позвонил ему и позвал домой, но получил отказ. Стоило матери увидеть его, и у нее вовсе не обязательно случился бы приступ, но кто знает — стоит ее разуму помрачиться, и она способна сотворить что угодно. Нун Цзифэн не смел так рисковать. Раз уж мать не желает его видеть, пусть так и будет. Ему достаточно тайком взглянуть на нее, знать, что у матери все хорошо, и видеть, что отец, хоть и простоват, но по-прежнему любит ее всем сердцем.

Впрочем, этого было мало.

Нун Цзифэн открыл свой блог и принялся неторопливо постукивать по клавишам.

В баре почти никого нет. Лишь такие же сородичи — бездомные или те, кому некуда вернуться. Те, кто совершил каминг-аут, чаще всего обладают упрямым характером, или действуют наперекор всему, или опрометчивы, или наивно верят, что любовь способна исправить всё. В баре для влюбленных нет влюбленных, и в то же время там все — влюбленные. Оказавшиеся за закрытыми дверями собственного дома геи похожи на сбившихся с пути в метель овец: они жмутся друг к другу, чтобы согреться, пьют вино, веселятся, а когда хмелеют настолько, что уже не в силах держаться на ногах, поддаются действию алкоголя и горько рыдают.

Сегодня канун Нового года, а я не пошел в бар. Не хочу плакать вместе с ними, ведь чтобы выплакаться, нужно спрятаться в одиночестве. Только так застрявшую глубоко в сердце, невытравимую боль можно по капельке вытягивать наружу, сливать в чашечку для вина, а затем запрокидывать голову и осушать до дна.

Многие виды боли суждено изведать в одиночку, ими невозможно поделиться с кем-то. Не думайте, что посторонний способен забрать часть вашей боли — всё это лишь иллюзия, и в конце концов разве не приходится каждому справляться со всем в одиночку?

Раз уж среди людей чувствуешь себя одиноким, зачем тогда сбиваться в толку? Неужели кто-то думает, что если разделить с кем-то одиночество, оно станет меньше?

Просто быть одному — невыносимо тоскливо.

Читаю «Записи могильщика». Толстяк говорит: если он исчезнет, никто даже не узнает. У Се говорит, что он-то по крайней мере будет знать.

У меня невольно брызнули слезы из глаз.

Если исчезну я, кто-то, конечно, узнает. Только вот боюсь, вряд ли кому-то будет дело...

Нажав кнопку отправки, Нун Цзифэн шумно вздохнул, потер глаза — на них не выступило ни единой слезинки, — и сам над собой насмешливо усмехнулся. Снова открыв блог, он уже собрался удалить эту запись, как вдруг заметил чей-то комментарий.

Пожалуй, друзья из бара для влюбленных стали бы переживать, да и я тоже буду. Никнейм остался анонимным.

Нун Цзифэн невольно улыбнулся. Под анонимностью скрывался не кто иной, как босс Цуй — этот тип время от времени оставлял комментарии в блоге Фэйчая. Разве он сегодня не должен воссоединиться с семьей? Откуда у него время сидеть в интернете? Неужели тоже из-за одиночества и тоски? Да вряд ли этот хлыщ страданул бы от одиночества: звезда любой компании, высокий, красивый, щедрый и чертовски обаятельный, разве он может быть одинок?

Нун Цзифэн ответил: С праздником весны тебя! Пусть в новом году будет побольше бурных романов! — но в носу отчего-то защипало. Этот парень был предметом его тайной страсти. Впрочем, тайных объектов воздыхания хватало. Например, Цзюнян, например, малыш Кей, но все они оставались лишь плодом тайных чувств. Совершенно другой уровень, к нему и подступаться-то бессмысленно, верно? К тому же подобные тайные увлечения не бьют по самому живому и идут ни в какое сравнение с той болью, которую приносит собственная мать. Так что можно и потайком повздыхать — по крайней мере, это помогает отвлечься от мыслей о ней.

Учеба Нун Ифэна обходится недешево, а его собственных заработков на подработках и стипендии едва хватает на жизнь, так что деньги Нун Цзифэна неизменно уходят на оплату братниной учебы. Накопить сбережения не получается, о постели Цзюняна и мечтать не стоит. К малышу Кею тоже не подступишься. А босс Цуй... Тот единственный случай близости на одну ночь произошел лишь потому, что у него выдалось свободное время, а сам он повелся слишком дешево. На повторение удачи вряд ли стоит рассчитывать.

Внезапно накатил голод. По правде говоря, периоды, когда Нун Цзифэн не испытывал голода, можно было пересчитать по пальцам. Работая в редакции, он прекрасно знал, что шила в мешке не утаишь, поэтому не смел вести себя слишком безрассудно. Из геи-баров он посещал исключительно бар для влюбленных, да и тот отличался высоким уровнем. Людей там собиралось немного, но почти все — яркие личности, а цены кусались. Обладая весьма заурядной внешностью, Нун Цзифэн не имел права капризничать при выборе партнеров, да и раскошелиться на ночь любви с мальчиком по вызову был не в состоянии.

Но как назло, будучи частью желтой прессы шоу-бизнеса, Нун Цзифэн оставался визуалкой: если человек некрасив, его душа не лежала. Как литературный юноша, он хотел бы вести себя развратно, но непременно с налетом изысканности; хотел бы добавить мужественности, да не хватало для этого ни данных, ни дерзости; хотел бы проявить женственность — не было ни подходящей внешности, ни смелости. Будучи столь заурядным и обыкновенным человеком и при этом не желая идти на компромиссы со своей гордостью, он мог только изо дня в день томиться от неудовлетворенного желания. Изредка, когда голод брал верх, он соглашался на всё подряд, но в самый решающий момент, прямо перед тем, как лечь в постель, в последний момент пасовал.

Именно поэтому репутация у Нун Цзифэна в баре для влюбленных была неважной. Порой ему удавалось кого-то склеить, но все ограничивалось лишь тем, что в туалете они помогали друг другу руками или орально. Довести дело до конца удалось лишь с боссом Цуем.

Горькая усмешка тронула его губы. Хоть первый раз в жизни у него и случилось всё с боссом Цуем, и хоть тот относился к нему неплохо, но это «неплохо» оставалось лишь вежливой поверхностной любезностью. Нун Цзифэн, как и остальные завсегдатаи бара для влюбленных, прекрасно понимал: ни ему, никому другому из них не под силу удержать босса Цуя рядом с собой.

Нун Цзифэн закрыл блог и с головой погрузился в работу — писать статьи ему не поручали. В дни Праздника весны объем газет сокращался, а все материалы крутились вокруг новогоднего гала-концерта по телевидению, к которому Нун Цзифэн не имел никакого отношения. В его обязанности входило принимать и отправлять электронные письма, помогать редактору Цюй с версткой, а затем отсылать сверстанный материал на утверждение — сам редактор Цюй в этот момент наслаждался воссоединением с семьей.

Нун Цзифэн строил планы. Разобравшись со всем, он вздремнет на диване, утром первого дня Нового года босс придет навестить дежурных и раздаст щедрые красные конверты с деньгами, затем продолжится дежурство, во время которого можно будет посидеть в интернете в поисках всевозможных сплетен и отделить зерна от плевел. Проверить почту, утвердить тексты, сверстать полосы. В конце концов, новогодняя развлекательная хроника однообразна, да и читателей в праздники будет немного. Походы в гости, званые обеды, партии в маджонг, чревоугодие и долгий сон.

Праздники пролетят быстро, утешал себя Нун Цзифэн.

Около десяти часов вечера в офисе появился незваный гость. Нун Цзифэн вошел с контейнером для еды, на ходу снимая ватник, и с улыбкой сообщил, что отец велел передать кое-какой домашней еды. Мать уже уснула, так что он пришел составить старшему брату компанию в встрече Нового года.

Нун Цзифэн слегка улыбнулся, глядя на еду на столе. Блюд было несколько, порции небольшие, но как раз на двоих братьев, чтобы пропустить по рюмочке за неспешной беседой. Нун Цзифэн и впрямь прихватил с собой бутылочку — полбутылки Цзюгуйцзю, которую Нун Цзифэн специально приберег для отца.

Нун Цзифэн достал два одноразовых стаканчика, налил вино, братья чокнулись, пригубили и переглянулись с улыбками.

Нун Цзифэн стоило выпить хоть капельку, как его лицо заливалось румянцем, хотя пил он неплохо. С Нун Цзифэном дело обстояло иначе: чем больше он пил, тем серее становилось его лицо, что порой выглядело жутковато.

Глядя на раскрасневшееся лицо Нун Цзифэна и слушая его воодушевленный щебет о забавных случаях из университетской жизни, Нун Цзифэн поймал себя на мысли, что уже немного захмелел. Младший брат вырос писаным красавцем, да он с детства был хорош собой. В детстве еще смахивал на девчонку, но чем старше становился, тем явственнее проступали мужественные черты.

Вообще-то он тайком заглядывался и на собственного брата. Нун Цзифэн едва заметно улыбнулся про себя. Впрочем, дальше тайной страсти дело не шло — кроме воздыханий, у него и в мыслях не было переходить к действиям. В этой семье мать смотрела на него как на ядовитую змею, отец хранил молчание и хотя относился к нему неплохо, Нун Цзифэн подозревал, что причиной тому была лишь извечная справедливость. В конце концов, как он мог сравниться с родным сыном отца?

Только младший брат: в детстве льнул к нему, а повзрослев — защищал. Родные по матери, но сводные по отцу... Мало того, что преступные мысли Нун Цзифэна не шли дальше тайных фантазий, даже обладай он поистине собачьей дерзостью, он не посмел бы, не смог и не должен был втягивать брата в эту грязь.

Размышляя о собственной выдержке, Нун Цзифэн почувствовал, как собственный образ в его глазах мгновенно стал возвышенным и благородным.

Братья выпили, перекусили, а когда Нун Цзифэн закончил с работой, каждый устроился на отдельном диване, накрывшись ватниками, и так встретили этот Новый год прямо в редакции.

Утром Нун Цзифэн поднялся спозаранку — ему нужно было спешить домой, чтобы присмотреть за матерью и нанести визиты вежливости соседям. Хотя родственников у семьи было немного, пара-тройка дворов все же имелась. Нун Цзифэн обмолвился, что на третий день праздника собирается вместе с отцом выйти на рынок торговать с лотка: каждая заработанная копейка не будет лишней. Нун Цзифэн пообещал брату присоединиться к ним, наказав отцу как следует выспаться — вдвоем с братом они отлично справятся.

Явился начальник, были выданы красные конверты, и настроение Нун Цзифэна заметно улучшилось. Редактор Цюй тоже заглянул на минутку и распорядился, чтобы Нун Цзифэн от начала и до конца сопровождал Праздник фонарей на провинциальном телеканале. Нун Цзифэн невероятно обрадовался и, сияя от ушей до ушей, уселся за стол составлять план. После этого он связался с телеканалом, раздобыл список участвующих знаменитостей и принялся за работу.

В обед снова заглянул младший брат, принес ему коробочку с едой. Нун Цзифэн сощурился в улыбке, заметив, что не стоило так утруждаться. Нун Цзифэн лишь пожал плечами, бросив, что это пустяки. А вечером, как только мать заснет, он пообещал вернуться и составить брату компанию.

Нун Цзифэн почувствовал себя абсолютно счастливым. Он открыл блог и сделал новую запись.

Иногда грандиозные события не способны всколыхнуть и ряби на сердце, а какая-нибудь мелочь заставляет душу трепетать. Сегодня я счастлив: есть заработок, кто-то навестил, кто-то помнит и думает обо мне. На улице по-прежнему пасмурно, но на душе прояснилось.

Новый год — новые веяния. Моя работа должна выйти на новый уровень. Очень хочу встретить ЕГО. Приложи все усилия, а остальное доверь воле небес. Короче говоря, когда я встречу его, я проявлю смелость, буду неотступно преследовать его, пущу в ход все свои таланты, чтобы в следующем году рядом со мной был любимый человек.

Широко улыбаясь, Нун Цзифэн кликнул кнопку отправки, а затем пролистал вчерашние записи и чужие комментарии.

По традиции не обошлось без насмешек и желчи. Его клеймили извращенцем и геем, который еще хватает смелости выставлять это напоказ. Улыбка мгновенно исчезла с лица Нун Цзифэна. Почему-то всегда находится кто-то, готовый обозвать его извращенцем, мерзостью, женоподобным уродцем, гермафродитом. Выставлять напоказ? Да когда он смел что-то выставлять напоказ? Разве это не интернет-блог? Разве он не использовал ник Фэйчай? Разве это называется выставлять напоказ? К тому же это всего лишь крошечный блог, о котором вообще никто не знает! Верно, геев в этом обществе по-прежнему встречают презрительным взглядом, так неужели у них нет даже права анонимно делиться своими мыслями? Тебе противно смотреть — так не смотри же! Зачем в разгар Праздника весны заходить на эту страницу, читать его блог, а потом изливать желчь и обзывать его мерзостью?

Как же все надоело. Нун Цзифэн закрыл блог, открыл сайт Цидянь, вошел под своей учетной записью и принялся читать собственный роман. «Горькая ночь». Название достаточно литературное. Никнейм — всё тот же Фэйчай. В романе рассказывается о семье из четырех человек: отец молчалив, у матери не все дома. Старший сын — внебрачный ребенок, рожденный матерью до брака, младший сын — единоутробный брат старшего, а родной сын отца...

Называясь романом, эта вещь по сути являлась автобиографией. Разве что город сменили да имена героев изменили. Но раз уж это роман, значит, он является чистейшим вымыслом. На самом деле никакой это не вымысел, а самое настоящее отражение жизни самого Нун Цзифэна. Однако под вывеской художественного произведения Нун Цзифэн писал с куда большим смелостью и реализмом, совсем не так, как в своем блоге, где эмоции казались фальшивыми. Разумеется, в блоге хватало и светских сплетен, и фотографий звезд. Но для Нун Цзифэна всё это тоже было фальшивым.

Вся правда целиком уместилась на страницах этого романа.

Он заглянул в раздел комментариев. Их можно было пересчитать по пальцам. Нун Цзифэн скромно полагал, что пишет неплохо. Однако сетевых авторов развелось слишком много, а Нун Цзифэн к тому же намеренно держался в тени. Его проза получалась слишком острой, и он панически боялся, что ее кто-нибудь прочтет. Разумеется, ни отец, ни мать интернетом не пользовались, а насчет остальных он не знал. Больше всего на свете он боялся, что правда откроется брату, хотя в глубине души тайком и надеялся на это. Но он даже не смел вообразить, к чему приведет подобное разоблачение, случись оно наяву. Ведь старший сын в его романе, как и он сам, был геем.

На Цидяне, крупнейшем литературном портале, его нельзя было назвать даже мелкой сошкой — так, простой планктон. Стоило выложить главу, как спустя меньше чем полминуты она уходила на самое дно океана. Взглянув на рекомендательные списки на главной странице — сянься, мистика, попаданцы, романтика, онлайн-игры, городские романы, бандитские разборки и даже даньмэй, — он понял, что подобных его творению текстов набиралось до обидного мало.

Нун Цзифэн предавался и сладким мечтам. Если вдруг удастся заключить коммерческий контракт и выпустить книгу, интересно, сколько удастся заработать? Глядишь, так и писателем стать удастся. Но все это оставалось лишь несбыточными грезами. Он писал эту вещь не ради славы других, а для себя самого. Сможет ли он заработать на ней или прославиться — всё это покрыто глубочайшей тайной. К тому же его страшило другое: если бросить все силы на этот роман, выложиться без остатка, а в итоге остаться в аутсайдерах, его и без того мизерная уверенность в себе будет уничтожена подчистую.

Открыв файл с текстом, он немного подумал, не зная, что именно добавить, и снова закрыл его. У незаметного новичка есть одно неоспоримое преимущество: никто не станет донимать требованиями продалжения.

Но когда тебя никто не ждет и никто не оставляет комментариев, это одиночество ничуть не уступает одиночеству в реальной жизни. Ах да, он абсолютный ноль как в реале, так и в сети, горько усмехнулся про себя Нун Цзифэн.

После окончания новогодних каникул забот немного прибавилось. Поскольку предстояло освещать Праздник фонарей, Нун Цзифэн раздобыл в редакции служебную машину и целыми днями курсировал между аэропортом, телецентром и редакцией. Если прибавить к этому утреннюю торговлю с братом на рынке, становилось очевидно, что сна ему катастрофически не хватает. Но на душе было радостно, и Нун Цзифэн не обращал на это внимания. В свободную минуту он умудрялся вздремнуть где придется — стоило лишь пристроиться на каком-нибудь стуле.

Накануне Праздника фонарей, проинтервьюировав с десяток местных комиков, Нун Цзифэн уселся на стуле в коридоре, прислонился спиной к стене и, не выдержав усталости, провалился в сон. Стало прохладно, и Нун Цзифэн невольно свернулся калачиком. Стул оказался узким, и вскоре он соскользнул вниз. Сладко зевнув, Нун Цзифэн огляделся по сторонам и заметил пустую комнату — судя по всему, предназначенную для небольших интервью, в ней стоял диван. Смертельно уставший Нун Цзифэн, махнув рукой на всё на свете, забился в самый угол небольшого диванчика и мгновенно затянул легкий храп.

Во сне ему чудилось, будто мать держит его на руках, а он совсем крошечный младенец. Материнские объятия такие теплые, до безумия уютные. Нун Цзифэн потерся о них щекой раз-другой, но матери это, судя по всему, не понравилось, и она грубо оттолкнула его.

Нун Цзифэн испуганно проснулся, растерянно моргая, и обнаружил, что в комнате уже стемнело. На противоположном диване сидел мужчина и изучал что-то на ноутбуке — отсвет экрана странно подсвечивал его лицо. Тонкие губы, носогубные складки...

Нун Цзифэн поморгал, выпрямился и увидел, как этот человек поднял голову, бросил на него быстрый взгляд и снова уткнулся в монитор.

Нун Цзифэн втянул носом воздух и вдруг сообразил, что сам укрыт дорогим шерстяным пальто. Подняв глаза, он заметил, что мужчина облачен в безупречный тройной костюм. Рядом никаких других пальто или курток не наблюдалось.

Нун Цзифэн слегка съехал вниз, и воротник шерстяного пальто коснулся его носа. Он уловил тонкий, изысканный мужской аромат.

http://bllate.org/book/35784/4430261