Готовый перевод Grandmaster's Blessing, Salted Fish Reborn: Yao's Sea King Lyre / Принц-заложник: Искусство выживания ленивого гения: Глава 12

Кто знает, возможно, этот месяц, когда он исполнял любые желания Чжао Сисюня, осыпал его милостями и даровал привилегии, каких не имел никто другой, лишь развязал юноше руки? И теперь тот, возомнив себя любимчиком, явился просить о пощаде?

Стремление к безопасности и избегание бед — естественный инстинкт человека.

При этой мысли взгляд Императора Ван стал холодным, а уголки губ едва заметно дрогнули в насмешливой улыбке. Если Чжао Сисюнь пришел глубокой ночью лишь для того, чтобы рыдать и умолять о жалости, Император Ван не побрезгует поставить его на место и разрушить эти глупые иллюзии.

Сердце правителя оставалось холодным и безжалостным, но рука твердо поднесла чашку с чаем ко рту. Сделав глоток, он посмотрел на остановившегося Чжао Сисюня и мягко спросил:

— Уже так поздно, Сюнь-эр, почему ты не отдыхаешь, а пришел ко мне?

Тон его был полон отеческой любви — ни дать ни взять, как и раньше. Однако Чжао Сисюнь прекрасно понимал: если он посмеет хоть заикнуться о том, что не хочет ехать в Дацин, этот государь в тот же миг сбросит маску и продемонстрирует, что значит поговорка о тигре, который не ест своих детей, но готов растерзать их ради выгоды.

В душе Чжао Сисюнь усмехнулся: эта показная отцовская любовь оказалась настолько хрупкой, что не выдержала бы и малейшего прикосновения.

Он быстро взял себя в руки. Сделав вид, будто не расслышал слов Императора, он опустил голову и замер. Его тело, словно натянутая струна, напряглось, будто он изо всех сил сдерживал внутренний порыв.

Под его молчанием Император Ван слегка нахмурился, в глазах его промелькнула тень подозрения. Но он не спешил выходить из себя, а принялся внимательно разглядывать стоящего в зале Чжао Сисюня.

Раньше, идя следом за евнухом Цюем, он не разглядел деталей. Теперь же, когда юноша стоял совсем рядом, Император заметил, что на нем все еще тот самый парадный наряд с дворцового банкета — от долгого сидения и лежания одежда помялась и выглядела неопрятно. Головной убор был снят, вместо него в волосах торчала лишь заколка, прическа растрепалась, а у виска выбилась прядь. Подобная неухоженность была для него в новинку. Император перевел подозрительный взгляд на руки Чжао Сисюня: из-за опущенной головы выражения лица было не разобрать, но пальцы юноши то сжимались, то разжимались, выдавая его внутреннее смятение.

— Сюнь-эр, почему ты молчишь? — терпеливо повторил государь.

Почувствовав, что момент настал, Чжао Сисюнь без лишних слов опустился на колени.

Этот жест заставил Императора Ван помрачнеть. Он пристально смотрел на коленопреклоненного юношу и с ноткой нескрываемого любопытства спросил:

— Что ты делаешь?

Чжао Сисюнь выдержал паузу. Когда терпение Императора было уже на исходе, он наконец заговорил, голос его звучал сухо:

— Сын просит у Отца милости.

Милости?

Император Ван прищурился, в глазах сверкнул опасный огонек. Он улыбнулся, но улыбка не достигла глаз:

— О какой же милости идет речь?

Чжао Сисюнь глубоко вздохнул и медленно поднял голову. Его глаза, подобные ночному небу, были полны глубокого и противоречивого смысла. Он закусил губу, словно собираясь с духом, и, приняв решение, твердо произнес:

— Прошу Отца отправить меня в Дацин!

В то мгновение Император хотел было гневно одернуть его, но осекся.

— Что ты сказал?

Раньше его терзали сомнения и нерешительность, поэтому он не смел заговорить первым. Но теперь, когда слова были произнесены, Чжао Сисюнь словно отрезал себе путь к отступлению — и почувствовал странную легкость. Его напряженное тело обмякло, и он даже улыбнулся:

— Сын желает отправиться послом в Дацин, чтобы вместе с тремя другими государствами обсудить противостояние Бэй Ханю. Прошу Отца дать согласие.

Император Ван наконец расслышал эти слова и был поражен. Даже стоявший рядом евнух Цюй не смог скрыть удивления на своем старческом лице.

Правитель и слуга переглянулись. Император не удержался и спросил:

— Сюнь-эр, ты понимаешь, что означает поездка в Дацин?

— По имени — посол, на деле — заложник. Отныне моя жизнь будет в чужих руках, — спокойно ответил Чжао Сисюнь.

Довольно точное определение.

— Тогда почему ты…

Эх, братец, к чему сейчас эти притворства?

Чжао Сисюнь не хотел слушать фальшивых слов, поэтому смело посмотрел прямо в лицо правителю и громко произнес:

— Но я не хочу, чтобы Отец оказался в затруднительном положении, а братьев охватил страх. Сын знает, что у Вас нет иного выбора, так позвольте мне разделить Ваше бремя!

Его решительный взгляд не отрывался от глаз Императора. В нем не было ни капли притворства — лишь искренность, идущая из самой глубины души. Это изящное, красивое, но еще по-юношески нежное лицо светилось неподдельной чистотой, и именно эта юношеская готовность к самопожертвованию поражала сильнее всего.

Чжао Сисюнь был уверен: сейчас сердце Императора не может не дрогнуть! Даже человек с сердцем из камня был бы тронут!

На самом деле он не ошибся. Подозревавший всех и вся государь перебрал в уме множество вариантов, но ни разу не подумал, что Чжао Сисюнь добровольно согласится стать заложником, лишь бы избавить его от проблем!

Император не сводил глаз с Чжао Сисюня, его цепкий взгляд сантиметр за сантиметром сканировал безупречно белое лицо, пытаясь отыскать хоть каплю фальши, надеясь доказать себе, что это лишь хитроумная уловка, попытка вызвать чувство вины, чтобы его не отпустили.

Но он не нашел ни единой зацепки.

Семнадцатилетний юноша — у него всё на лице написано. Император прекрасно знал: у Чжао Сисюня не хватило бы таланта на такой спектакль, иначе он не оставался бы столько лет в тени.

Император вспомнил слова евнуха Цюя о том, что Чжао Сисюнь долго колебался перед дворцом Чжаоян, взглянул на растрепанные волосы и помятый наряд — и всё внезапно встало на свои места.

В груди словно застрял ком, и он не смог вымолвить ни слова.

В этот момент евнух Цюй осторожно напомнил:

— Ваше Величество, принц всё еще стоит на коленях.

Император опомнился. Он поднялся со своего места, обошел рабочий стол и подошел прямо к Чжао Сисюню, собственноручно поднял сына и приказал:

— Цюй Хуай, принеси Ишаньскому вану стул, поставь его рядом со мной.

— Слушаюсь.

Чжао Сисюнь поднялся и тихо спросил:

— Отец, значит, Вы согласны?

— Неужели ты боялся, что я откажусь? — вопросом на вопрос ответил Император, чувствуя смесь удивления и неловкости.

Чжао Сисюнь покачал головой:

— Нет, я знал, что Вы согласитесь.

Император не стал отрицать, ведь это был именно его выбор. Евнух Цюй быстро принес круглый табурет, поставив его недалеко от трона, и отец с сыном сели друг напротив друга.

Чжао Сисюнь обхватил чашку с чаем, его прекрасное лицо оставалось спокойным и отрешенным. Он произнес:

— По дороге во дворец Чжаоян я много размышлял. Я предполагал, что Вы не захотите терпеть подобное унижение и никого не отправите в Дацин. Но все знают: хотя Дацин и прикрывается лозунгом союза четырех стран против Севера, на деле он давно вступил в сговор с Бэй Ханем, готовясь поделить Чжунъюань. Поэтому отказ стал бы для Дацина идеальным предлогом для нападения на Наньван. Враг силен, мы — слабы, и потешить самолюбие сейчас означало бы залить страну огнем войны. Риск слишком велик, поэтому, даже если не хочется, приходится отправлять.

Впервые Император не стал отделываться формальностями, а внимательно слушал Чжао Сисюня, даже поддакивая:

— Всё, что ты думаешь, совпадает с моими опасениями.

— Раз приходится идти на уступки, то Отец должен быть крайне осторожен в выборе кандидатуры. Нельзя просто отправить к Дацину никчемного принца, чтобы отмахнуться от них, но и рисковать тем… кто является Вашим выбором в наследники, тем, на кого Вы возлагаете надежды, тоже нельзя. Думаю, я как раз подхожу на эту роль.

Чжао Сисюнь опустил ресницы, голос его звучал мягко и размеренно. На мгновение он запнулся, словно пытаясь подавить горечь, прежде чем продолжить.

Это чувство отчетливо передалось Императору: сын вовсе не был наивным глупцом, он всё прекрасно понимал и видел, но выбрал путь самопожертвования, дорожа этими редкими моментами отцовско-сыновней близости, которые они обрели за последний месяц.

Каменное сердце Императора словно пронзили иглой — было больно, но в конце концов он лишь тяжело вздохнул:

— Сюнь-эр, ты во всем прав.

— Поэтому я пришел без приглашения. Раз уж Вам трудно сделать выбор, лучше я предложу свою кандидатуру сам, чтобы Вы могли скорее всё устроить и принять меры.

Глаза Чжао Сисюня сияли, как звезды, отражая проницательный ум:

— Эта поездка — лишь временная уступка. Но с Вашей дальновидностью и талантами, Отец, Вы обязательно найдете способ смыть этот позор. Я готов стать Вашим авангардом!

Эти слова прозвучали твердо, заставив сердце Императора вздрогнуть. Это уже не было простой лестью, здесь скрывался иной смысл.

Он невольно пересмотрел свой взгляд на Чжао Сисюня, его глаза сузились:

— Сюнь-эр, кажется, у тебя есть и другие соображения на этот счет.

Чжао Сисюнь не стал отрицать. Он поставил чашку на стол, прямо и открыто встретил испытующий взгляд Императора и слегка улыбнулся:

— Отец, могу ли я взглянуть на государственную грамоту Дацина?

Чжао Сисюнь: Братец, если ты можешь использовать родственные чувства, неужели я не смогу? Давай сделаем этот спектакль еще более фальшивым, посмотрим, смогу ли я тебя тронуть!

Государственная грамота Дацина лежала на столе. Император впервые позволил Чжао Сисюню свободно ее читать.

Он уже знал содержание этого документа наизусть, поэтому стоял рядом, с холодным любопытством наблюдая, как юноша внимательно, слово за словом, изучает текст. Мысли же его невольно возвращались к прошедшему месяцу, к крупицам их совместного времени.

Из-за того, что он никогда не придавал значения Чжао Сисюню и был уверен в своей власти над ним, он никогда не утруждал себя попытками понять сына — всё их общение оставалось поверхностным.

Милости, отеческая забота, похвала за всё, отсутствие строгих слов и дарование привилегий — как отец и государь, он считал, что был безупречен.

Но если задуматься, разве этот послушный и внимательный сын, который всегда казался таким счастливым, не был слишком уж безупречным?

Сон, который изменил жизнь Чжао Сисюня — ключевой момент, но он никогда не спрашивал о нем, словно ему было вовсе не интересно. Семнадцать лет пренебрежения, и ни слова обиды. Взгляд, полный сыновней любви, обращенный к нему, заставлял его наслаждаться собой и терять бдительность…

Император внезапно осознал это и, вновь взглянув на склонившегося над столом Чжао Сисюня, почувствовал опасность.

Эта изысканная и красивая внешность — пусть для мужчины это и странно, но она была настолько притягательной, что невозможно было остаться незамеченным! Если бы не заговор Дацина, он бы и не вспомнил о Чжао Сисюне. Но что было до этого?

— Сюнь-эр, — позвал он.

Чжао Сисюнь поднял голову и улыбнулся:

— Отец?

http://bllate.org/book/35672/4412856