Готовый перевод The Villain Is Beautiful and Kind-Hearted / Прекрасный злодей с добрым сердцем: Глава 15

— Когда это произошло? — спросил Чу Цзинь, входя вместе с Чу Шэном в кабинет.

Цяньцю поспешно расставила два кресла, тихо затворила дверь и удалилась.

— Сегодня в час Петуха его тело нашли у реки на Восточной улице, — с мрачным видом ответил Чу Шэн. — Вчера утром я приказал следить за ним, но во время смены лазутчиков он шмыгнул за ворота. Должно быть, ушел в час Змеи и с концами — домой так и не вернулся.

На городских воротах у Чу Шэна тоже имелись свои люди, поэтому он сначала не придавал особого значения отлучке Ли Шу. Кто же мог подумать, что тот уйдет навеки?

— А что говорят из управы? — Чу Цзинь нахмурился. Дело казалось слишком гладким: едва собрались схватить человека, как тот скоропостижно скончался.

Чу Шэн, понимая его сомнения, лишь сокрушенно вздохнул:

— Чиновники прислали людей списать его из подушных реестров. Коронер уже осмотрел тело — утонул.

— Смерть в результате несчастного случая? — с холодной ухмылкой переспросил Чу Цзинь.

Чу Шэн кивнул.

— А что его домочадцы? — Чу Цзинь набил трубку сушеными листьями «Первого снега», выбил искру и прикурил. На его лице снова заиграла привычная, мягкая, едва заметная улыбка.

— Голосят да слезы льют, — припомнил Чу Шэн. — Опознали тело в управе и сразу унесли домой.

— Точно утонул? Вскрытия не делали? — Чу Цзинь никак не мог избавиться от чувства подвоха.

— Нет, конечно, — с досадой качнул головой Чу Шэн. — У нас коронеры к вскрытию прибегают лишь в исключительных случаях. Покойник требует почтения, а без согласия родни резать тело не дозволено.

Только тут Чу Цзинь спохватился, что снова пытается подходить к делу с мерилом человека XXI века. Он насупился и невольно сжал пальцами мундштук:

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Нечисто тут, — немного помолчав, отозвался Чу Шэн. — Не бывает таких совпадений. Почему беда стряслась именно сейчас?

— Придется действовать ввиду законов, — пробормотал Чу Цзинь, мысленно признавая: во все времена звонкая монета открывала любые двери. — Ступай в сокровищницу, возьми ассигнаций на триста лянов и передай уездному начальнику. Введи его в курс дела. А потом приведи того человека, с которым встречался в прошлый раз.

— И вот еще что, — окликнул он уже поднявшегося Чу Шэна. — Приставь своих людей к счетоводам. На этот раз — глаз с них не спускать.

— Не изволь беспокоиться, мышь не проскочит, — угрюмо пообещал Чу Шэн. Он чувствовал за собой вину за то, что упустил Ли Шу.

— И последнее, — тихим, проникновенным голосом добавил Чу Цзинь. — Установи слежку за вдовой и сыном Ли Шу. Главное — проследи, чтобы с трупом ничего не успели сделать.

— Ты полагаешь... — Чу Шэн нахмурился, и в его глазах вспыхнула догадка. — Ладно. Я приставлю к ним вдвое больше людей.

Если злоумышленники решили заметать следы и взяться за тело, они неизбежно выйдут на семейство погибшего.

***

После ухода Чу Шэна в кабинете воцарилась глубокая тишина. Чу Цзинь застыл у стола, погрузившись в редкое для него забытье. Молчание нарушил лишь тихий скрип отворяемой двери: из щели осторожно высунулась голова, сплошь замотанная бинтами.

Встретившись взглядом с хозяином, Чу Юй запоздало сообразил, что забыл постучать, и испуганно отпрянул назад, поспешно прихлопнув дверь.

— Хозяин... можно войти? — раздался из-за двери его покорный, тихий голос.

Тягостное настроение вмиг улетучилось. Чу Цзинь сдавленно усмехнулся, покашлял, сгоняя улыбку, и проговорил:

— Входи.

Чу Юй несмело переступил порог и бережно прикрыл за собой створку, не давая ночному сквозняку проникнуть внутрь. Чу Цзинь поманил его рукой, указывая на кресло, где только что сидел Чу Шэн.

Затянувшись ароматным дымом «Первого снега», Чу Цзинь небрежно спросил:

— По какому делу?

Эта скупая фраза мгновенно воскресила в памяти юноши недавнюю холодность хозяина. Чу Юй воровато подсмотрел за выражением его лица и, не заметив там ни тени раздражения, смущенно пробормотал:

— Я... я просто хотел быть подле хозяина. Где вы — там хочу быть и я.

Он нерешительно теребил края своих рукавов, а его черные как смоль глаза глядели снизу вверх с робкой надеждой и страхом услышать отказ.

— Что это ты вдруг стал таким липучим? — Чу Цзинь изогнул бровь в усмешке, но, увидав, как парень мгновенно вспыхнул и лишился дара речи, тут же сжалился над ним и не стал изводить расспросами. — Ладно уж, — мягко промолвил он, со смешинкой в глазах указывая на тушечницу на столе. — Коли хочешь остаться, сиди тихо и веди себя прилично.

Чу Юй всё понял без слов. Поспешно поднявшись, он взялся за растерку и стал бесшумно растирать тушь. С этого места ему отлично открывался изящный, чистый очерк подбородка Чу Цзиня. Когда тот склонялся над бумагой с кистью в руке, его облик исполнялся благородного, безмятежного величия, подобно полированному нефриту.

Черты его лица были настолько яркими и обворожительными, что граничили с почти колдовской, демонической красотой — далекой от канонов благочестивых мужей. И все же каждое его движение дышало сдержанностью и достоинством совершенного благородного мужа. Настоящий узел противоречий, слившихся в удивительной гармонии.

— Ты хорошо себя вел в последние дни? — внезапно спросил Чу Цзинь.

— Угу... — опомнившись, Чу Юй истово закивал. — Очень послушно.

— Из покоев без разрешения не отлучался?

Рука, сжимавшая брусок туши, на миг замерла.

—... Нет, — глухо отозвался Чу Юй.

Чу Цзинь не уловил фальши в его голосе и продолжил склоняться над счетными книгами, сведя баланс. Он так и не заметил, как лицо стоящего рядом юноши погрузилось в тень, исказившись от терзавших его сомнений.

В кабинете снова воцарился покой. Больше никто не нарушил молчания.

***

Как ни крути, а Ли Шу прослужил у Чу много лет. Управляющий Чэнь Хуань был уже в преклонных годах, а потому Чу Шэн решил отправиться вместо него, взяв с собой подношения и деньги для вдовы и сироты.

Семья Ли Шу ютилась в Северном районе. Сам он жил при поместье и лишь изредка наносил визиты родным. Когда Чу Шэн впервые переступил порог его жилища, то едва поверил собственным глазам.

За долгие годы службы Ли Шу приложил руку к растрате более чем ста тысяч лянов серебра! Даже если он делил добычу с сообщниками, ему должно было достаться целое состояние. Отчего же его дом выглядел столь нищенским и запустелым?

Одинокая, плохенькая мазанка под черепичной крышей; стены, давным-давно закопченные очажным дымом, потемнели до невнятной черноты. На крыше разрослись мхи да бурьян, во дворике свалили пару охапок дров, а у жернова, наклонив головку и сося палец, сидел малец и глазел на гостя.

— Дитя, а где твои старшие? — Чу Шэн держал в руках свертки со сладостями и узелок с пятьюдесятью лянами серебра. Он развернул одну из упаковок и протянул мальчику персиковое коржиковое печенье.

Мальчуган уставился на угощение, судорожно сглотнув слюну. Улучив миг, когда Чу Шэн оглядывал двор, он молнией выхватил сладость и юркнул в дом.

Впервые в жизни сплошавший перед ребенком Чу Шэн потерял дар речи.

В доме женщина готовила скудный ужин. Ее иссушенное, желтушное лицо говорило о тяжелой жизни, а смуглые руки с грубой, потрескавшейся кожей споро промывали и крошили овощную ботву, чтобы засыпать ее в жиденькую рисовую похлебку.

Мальчик подбежал к ней, размахивая руками и лопоча нечто невнятное — ни единого связного слова. Затем он протянул матери надкусанное печенье.

— Ма... мамочка, на, кушай... — Ребенок теребил ее за подол, глуповато хихикая. В его затуманенном взоре читалось слабоумие. Присмотрись Чу Шэн повнимательнее во дворе, он сразу понял бы, что перед ним убогий калека.

— Откуда это у тебя? — Женщина переменилась в лице, присела на корточки и тревожно привлекла дитя к себе. Осмотрев его и убедившись, что мальчик невредим, она перевела дух и строго выговорила: — Инь-эр, разве я не твердила тебе, что нельзя отбирать чужое?!

Ли Инь скривил губы и зашелся оглушительным ревом.

Женщина устало провела рукой по лбу. Ее глаза были налиты истошными красными жилками. Прижав сына к груди, она стала размеренно поглаживать его по спине, баюкая:

— Мамочка виновата... Не плачь, Инь-эр, не плачь, сокол мой. Мама неправа, Инь-эр у меня послушный мальчик...

— Госпожа Ли дома? Я — Чу Шэн, пришел от имени семьи Чу высказать вам соболезнования, — услышав голоса, Чу Шэн постучал в дверной косяк.

Женщина нахмурилась, поднялась с колен, осторожно забрала у сына коржик и положила его на разделочную доску.

Чу Шэн подождал минуту-другую. За дверью раздались тяжелые шаги, и перед ним предстала изможденная женщина. Ее сухие, выцветшие волосы поредели, бессердечное время иссушило некогда нежную кожу, загнав глаза глубоко в глазницы. И все же в ее чертах проглядывали следы былой девичьей красы.

— Здравия вам, госпожа Ли, — Чу Шэн чинно сложил руки в приветствии.

— А, господин из главного поместья... Покорно прошу в дом, — женщина едва заметно отступила в сторону, освобождая проход.

Чу Шэн убранство жилища окинул взором — бедность и убожество, точь-в-точь как снаружи. В горнице не набралось бы и двух сносных стульев. Он опустил свёртки на щербатый деревянный стол. Смутившись, госпожа Ли поспешно смахнула с края столешницы пыль и потянулась было за ветошкой, но Чу Шэн жестом остановил ее.

Они обменялись несколькими сухими, положенными по чину соболезнованиями. Вдруг взгляд Чу Шэна упал на мальчонку, который тянулся на цыпочках к персиковому печенью:

— Это... сын дяди Ли?

Совсем кроха, от силы лет пяти.

— Да, — лицо госпожи Ли смягчилось, и она ласково поманила ребенка. — Инь-эр, подойди, засвидетельствуй почтение молодому господину Шэну.

Ли Инь сморщил носик, примостился подле матери и, покусывая грязный палец, завороженно уставился на свертки с лакомствами. Однако без дозволения матери он не смел протянуть руку.

— Стало быть, тебя зовут Инь-эр? Сладенькое любишь? — Чу Шэн развязал кулек с арахисовой тянучкой и пододвинул ближе к мальчику. — На, угощайся. А мы пока с твоей матушкой потолкуем.

Дождавшись утвердительного кивка матери, Ли Инь сгреб сладости в охапку и радостно умчался во двор.

— Умом он не вышел... Убогий он у нас. Не обессудьте, господин Шэн, — проговорила вдова, глядя вслед сыну со скорбной нежностью.

Чу Шэн выложил на стол тяжелый кошель с пятьюдесятью лянами серебра:

— Такова воля старшего молодого господина. Дядя Ли отдал клану Чу много лет жизни, и мы обязаны позаботиться о его семье.

Глаза женщины застлали слезы. Оперевшись о стол, она вознамерилась пасть перед ним на колени, но Чу Шэн поспешно подхватил ее под локти:

— Что вы, госпожа Ли! Дядя Ли был старшим и многоопытным человеком, мне он приходился наставником. Как можно, чтобы вдова старшего кланялась младшему?

Она утерла слёзы холщовым рукавом и всхлипнула:

— Превеликое спасибо молодым господам за доброту и память...

— А что касается погребения... Когда вы планируете предать тело земле? Если возникнут трудности — лишь замолвите слово. Старший молодой господин заступится за вас. Да и впредь, случись какая нужда, смело приходите в поместье ко мне или к дяде Чэню.

Заведя речь о похоронах, женщина немного уняла слезы.

По давнему обычаю, запечатленному еще в канонической «Книге обрядов»: сыны Неба стоят в гробу семь дней и предаются земле через семь месяцев; удельные князья — пять дней и пять месяцев; простые же мужи и чины — выдерживаются в гробу три дня и погребаются на третий месяц.

Тело Ли Шу должно было покоиться в доме как минимум три дня, и лишь по прошествии первой седмицы его разрешалось зарыть в землю. В первый день зазывают душу и омывают покойного, облачая в три слоя одежд. На второй день совершают малый саван, а на третий — великий. При малом саване усопшего заворачивают в девятнадцать одежд, а при великом — в тридцать!

Коли и проверять тело, то непременно до малого савана. Пройдет малый да великий обряд — и о повторном осмотре трупа даже заикнуться будет святотатством, людских языков потом не обберешься.

— Покойный при жизни страсть как любил сутры читать, — тихо молвила госпожа Ли, доставая из сундучка пожелтевший фолиант с густыми пометками на полях. — Поговаривал иной раз: мол, преставлюсь — предайте тело огню, как святые монахи делают, авось и после меня прах священный останется... Но дело это серьезное. Дождусь ночного бдения, посоветуюсь со сродниками.

Лишь теперь Чу Шэн приметил в углу горницы темный резной лик Будды. На скромном алтарике перед ним курились благовония. Вглядевшись в пометки на страницах сутры, Чу Шэн убедился: почерк и впрямь принадлежал Ли Шу.

— Любил мой хозяин за книгой посидеть, — вдова заправила за ухо прядь сухих волос. — Да только я-то темная, грамоте не обучена... Что он там говорил да читал — век мне было не взять в толк.

***

Попрощавшись со вдовой, Чу Шэн поспешил обратно в поместье. Сумерки густели. В душе росло недоброе предчувствие: времени оставалось вчистую мало, ведь уже завтра наступал день малого савана!

Не тратя времени на доклады, он с ходу толкнул дверь кабинета. Чу Цзинь, сидевший над бумагами с кистью в руках, мгновенно приложил палец к губам:

— Тсс...

Он кивнул на свернувшегося калачиком подле стола Чу Юя и сокрушенно качнул головой.

— Поговорим снаружи, — тихо шепнул Чу Цзинь. Беззвучно отодвинув кресло, он снял с вешалки лисью подбитую шубу и бережно укрыл спящего юношу.

Стоило двери захлопнуться, как Чу Юй разом разомкнул веки. Через бумагу оконного переплета он поглядел на два смутных силуэта, сладко потянулся под теплой шубой и снова смежил глаза.

— Буддистом, говоришь, был? — выслушав рассказ брата, Чу Цзинь насмешливо фыркнул. — И ты на эту чушь купился?

— Да уж конечно не купился, — возразил Чу Шэн. — Однако же изваяние в доме давно стоит, не вчера поставлено. Да и записи на сутрах выведены рукой Ли Шу, тут сомнений нет.

— Сожжение тела... — Предзимний ветер прожигал насквозь. Чу Цзинь зашелся глухим кашлем и, уняв приступ, продолжал: — Заметание следов. Если коронер не приметил на нем следов побоев или увечий, я готов заложиться...

Он плотнее запахнул воротник и уставился на бледный рог месяца, проглядывавший сквозь облака. Голос его прозвучал ровно и прохладно:

— Его отравили.

Дверь за их спинами со скрипом отворилась. Братья синхронно обернулись.

Из кабинета вышел Чу Юй. Подойдя ближе, он накинул лисью шубу на плечи Чу Цзиня и кротко молвил:

— На дворе стужа.

— Знаешь, что стужа, а сам вылез? — тепло улыбнулся Чу Цзинь. — Сморило — ступай спать в покои. Скоро дядя Чэнь приведет слугу присмотреть за тобой, да и в академии тебя отныне никто обидеть не посмеет.

— Хорошо, — послушался Чу Юй, но поплелся к хозяйским покоям без малейшей охоты. Чу Цзинь отдал ему главные комнаты лишь потому, что недавно там сложили жаровню-камин по заморскому образцу — для больного юноши то было самое благодатное тепло.

Чу Юй сделал несколько неторопливых шагов, запнулся, резко повернул назад и, подскочив к Чу Цзиню, аккуратно заправил ему ворот и туго завязал тесьму на шубе.

— Берегите себя.

— Ты бы о себе сначала попекся, полуживой! — со смехом отмахнулся Чу Цзинь.

Чу Шэн почувствовал себя лишним на этом празднике заботы и молча уставился в ночные небеса.

Едва Чу Юй скрылся из виду, Чу Цзинь кивнул брату:

— Ныне же отправляемся в уездную управу.

***

Уездный начальник Ху Чжэ, уже собиравшийся завершить дела и покинуть канцелярию, обомлел, когда посыльный писарь доложил о прибытии молодых господ из клана Чу.

Клан Чу в столице Юйцзин являлся могущественной и разветвленной династией, чье влияние простиралось далеко за пределы чиновничьих кабинетов. К тому же одна из любимейших драгоценных жен Его Величества — государыня супруга Шу — приходилась Чу Цзиню двоюродной сестрой, законной дочерью второго дяди!

Хотя ветвь Чу Цзиня возглавляла столичный дом, семейство имело глубокие корни по всей империи. У отца Чу Цзиня имелось еще два брата: старшая ветвь укрепилась на судейских и губернаторских постах в Линчжоу, средняя — держала в руках купеческие гильдии и богатела в Юйцзине, а их дочь и вовсе снискала высочайшую милость в императорском гареме.

Подобная мощь и родство с престолом не оставляли чиновнику выбора. Забыв про усталость, Ху Чжэ лично выскочил навстречу гостям.

— О господин Чу! Какая нужда заставила вас лично пожаловать в нашу глушь? — всплеснул руками Ху Чжэ, вбегая в приемный зал, где слуги уже успели подать гостям горячий чай. Заприметив пиалы, уездный начальник тут же напустился на писаря: — Олух безглазый! Чем ты потчуешь высоких гостей?! Ступай в мои покои и принеси лучший чай «Маоцзянь»!

— Господин Ху знаток чайного дела, однако мы с братом неприхотливы, не стоит беспокойства, — остановил его Чу Цзинь.

Ху Чжэ не стал настаивать и, усевшись напротив, спросил с сомнением:

— Но все же, какое дело привело вас в столь поздний час? — Вспомнив дневное происшествие, уездный чиновник осторожно закинул удочку: — Уж не из-за гибели ли вашего слуги Ли Шу вы изволили прибыть? Неужто в дознании кроется ошибка?

— Именно так, — Чу Цзинь отпил из пиалы и притупил взор. — Дядя Ли прослужил нашей семье верой и правдой долгие лета, и вести о его внезапной кончине отозвались болью в моем сердце.

Чу Цзинь сокрушенно вздохнул, и Ху Чжэ тут же с готовностью пустился в сочувственные речи.

— Нас интересуют подробности, — вмешался Чу Шэн. — Как так вышло, что здравый человек без всяких причин утонул у берега реки Цанхэ на Восточной улице?

— Э-э... — Чиновник и сам толком не помнил заключений. Он обернулся к слуге: — Кличьте Ван У!

Коронер Ван У, проводивший дневной осмотр, поспешно предстал перед господами и пояснил:

— Низкий поклон господам. Сие тело осматривал ваш покорный слуга.

— Спрашивайте, господин Чу, он ответит, — подал голос Ху Чжэ.

— Коронер Ван, вы утверждаете, что Ли Шу именно утонул? И на его теле не обнаружено никаких повреждений? — спросил Чу Цзинь.

Ван У наморщил лоб:

— Усопший Ли Шу был обнаружен у реки Цанхэ в час Петуха. Труп вздулся, кожа побледнела. С момента смерти прошло не более суток. Следов побоев или насилия не имеется.

— И на основании одного лишь этого вы заключили, будто он утонул? — сурово перебил его Чу Шэн. — А если его убили и бросили в воду уже мертвым, разве признаки не будут схожими?

Коронер хмыкнул, исполненный собственного достоинства:

— Молодой господин, я на этой службе не первый десяток лет съел и отличить утопленника от подкинутого трупа способны даже мои ученики! У покойного Ли Шу в ноздрях, во рту и под ногтями имелся речной песок. А при надавливании на грудную клетку из носа и рта обильно повалила мелкопузырчатая пена. Это неоспоримые признаки утопления! Сия стойкая пена образуется исключительно у живого человека при утоплении либо при удушении, — авторитетно добавил Ван У. — Если бросить в воду мертвеца, дыхания нет, и никакой пены не возникнет. Стало быть, сбросить хладный труп не могли.

Чу Шэн взволнованно взглянул на брата. Если доказательства коронера столь непреложны, требовать вскрытия будет ох как непросто.

— Коли бы все коронеры Поднебесной судили с подобным апломбом, сколькие бы незаслуженно обиженные души мыкались ныне в Желтых источниках, не ведая упокоения!

Голос, прозвучавший от дверей, разил хлестко и беспощадно. Коронер Ван У вспыхнул и гневно воззрился на дерзкого незнакомца.

Чу Шэн сразу узнал этот звонкий чеканный тон. На пороге приемного зала стоял статный молодой человек с пронзительным взором и суровым выражением лица — не кто иной, как Чжан Цинъин!

http://bllate.org/book/35222/4524054