Готовый перевод Burning Bones Three Cups Left / Сжигая кости: Пепел забытого императора: Глава 3

А кто-то другой воспользовался Запретной техникой, чтобы утянуть его душу в труп, и поэтому даже Преисподней пришлось смириться с тем, что он вернулся в мир живых в чужом теле.

Выходит, если только человек перед ним собственными руками не уничтожит собственный труп, чтобы душа вернулась в Преисподнюю, круговорот жизни и смерти не сможет вернуться в норму.

— Значит ли это, что он догадался?

Юноша в белых одеждах Пангуань невольно насторожился. В конце концов, судя по Книге Судеб, при жизни этот человек вовсе не был добродетельным и мягкосердечным — напротив, судя по его прошлым поступкам, его вполне можно было назвать ожесточенным, с тяжелейшим грузом убийств на душе.

Поэтому Пангуань не стал отвечать прямо, а лишь произнес:

— Подойди поближе, я скажу тебе тихо.

Изначально он выглядел совсем мальчишкой, и в его устах это звучало донельзя естественно и миролюбиво.

Вот только прежде чем Нянь-и успел подойти по-настоящему близко, Пангуань резким движением прижал ладонь к его груди — и в тот же миг всё вокруг завертелось в головокружительном водовороте!

Обитель мертвых начала отдаляться, а в лицо пахнуло знакомым теплом солнечного света и запахом воздуха мира живых.

В самый последний миг Нянь-и услышал издевательский смех Пангуаня.

— Таких, как ты, и за тысячу лет едва ли встретишь. На вид умный… а на деле глупее некуда. Ты ведь даже собственную причину смерти забыл, да?

Под конец голос Пангуаня постепенно стих.

— …Твою смерть можно назвать самоубийством, но с тем же успехом — и доведением до самоубийства, — мягко и с оттенком жалости проговорил он.

Слова Пангуаня прозвучали двусмысленно и туманно, отчего лишь сильнее разжигали любопытство. Однако Нянь-и отличался от обычных людей: от начала и до конца у него была лишь одна цель.

— Переродиться.

Для этого нужно в течение сорока девяти дней отыскать свой труп и уничтожить его.

Лишенная воспоминаний душа хранила лишь чистейшую первозданную суть, а на душе было легко, так что некоторое время назад Нянь-и даже нашел в себе настроение подразнить самого Пангуаня.

Но в самые редкие мгновения до него всё же доносились обрывки воспоминаний о прошлой жизни, и зрелище это было не из приятных.

Он помнил, что умер в освещенном горящими всю ночь свечами дворце.

То была тихая, до ужаса безмолвная снежная ночь, нарушаемая лишь шорохом снега, гнущегося под тяжестью сучьев.

В пустом дворцовом чертоге дарованная императором золотая чаша разбилась о ступени. Закинув голову назад, он чувствовал, как острая, подобная языкам пламени жгучая боль расползается от шеи по всем внутренним органам.

Из легких хлынул густой черный кашель, пачкающий изысканное парадное облачение. Раздирающая сердце боль едва позволяла ему сохранять внешнее приличие.

Ту самую фальшивую невозмутимость и показную легкость, которые он так старательно поддерживал изо всех сил.

Жгучая боль пришла быстрее, чем он ожидал. С трудом сжав в пальцах кисть, он дописал то, о чем непременно должен был упомянуть.

Разобравшись с государственными делами и службой, он смутно ощущал, что у него припасено еще несколько слов, которые хотелось бы сказать тому человеку.

Личных, прежде никогда не слетавших с его губ.

Но, пожалуй, в этом больше не было нужды.

Это не имело значения.

Тот человек всё равно не стал бы слушать.

Уж перед лицом смерти лучше сохранить последние крохи достоинства и самоуважения.

По холодным нефритовым ступеням дворца ползли тонкие извилистые кровавые дорожки.

В последнее мгновение его жизни, отмеренное одной палочкой благовоний, ему составляло компанию лишь потрескивание пламени свечей.

Он умер в одиночестве в такую снежную ночь.

Как же холодно.

*

Нянь-и медленно приоткрыл глаза и первым делом увидел ярко сиявший под потолком дворцовый фонарь. Сквозь бронзовый абажур с узором из драконов, фениксов и счастливых облаков на фоне цветка лотоса смутно мерцал огонек алой свечи, бросая вокруг мягкий свет.

Какое совпадение, этот светильник… точь-в-точь как тот, что он видел перед смертью.

И лишь после этого он ощутил разлитую по телу невыносимую ломоту. Опустив взгляд на «самого себя», он обнаружил, что на нем надета лишь тонкая нижняя сорочка с широкими рукавами, сквозь которые смутно проступала кожа.

На поясе висела дворцовая бирка без указания ранга — лишь три иероглифа имени: Ли Сяодэн.

Помимо этого, на груди, животе и боках чужого тела чернели странные багрово-синие пятна, двусмысленно выделявшиеся на бледной коже и выглядевшие пугающе.

Внезапно Нянь-и почувствовал острую боль в груди. Распахнув воротник, он заметил, что сердце этой плодины, похоже, было пронзено каким-то клинком, а вокруг раны кровью был выведен причудливый узор, напоминавший какое-то проклятие Запретной техники.

Узор казался ему смутно знакомым, но большая его часть уже стерлась, так что разобрать что-либо было невозможно.

И вот в таком соблазнительном виде он лежал на большой парадной постели…

Нянь-и перевел взгляд дальше, оглядывая императорский чертог.

Это был невероятно просторный покой с уходящими вдаль словно облака ступенями и балками из белого нефрита с крыш столицы.

На чайном столике стояла дощечка из сандалового дерева с незаконченной шахматной партией: битва черных и белых нефритовых камней была в самом разгаре, хозяева, казалось, ушли всего мгновение назад.

По обе стороны от столика стояло по чашке чая.

Неподалеку от чайного столика располагалось широкое ложе больше шести футов в длину, полог которого был распахнут настежь. Легкая, полупрозрачная тюлевая завеса слоями спускалась к подножию кровати, отбрасывая на свету тусклое теплое сияние.

Внутри почивальни стоял густой, тяжелый аромат древесного благовония, от которого при одном вдохе начинала кружиться голова. Оставалось только гадать, как хозяин этих покоев вообще выносит подобное.

Нянь-и как раз лежал на этой постели, когда в его сердце шевельнулось странное предчувствие, хотя он пока не мог понять, в чем именно дело.

Впрочем, это не помешало его шаловливым рукам мимоходом отдернуть тончайшую, словно крыло цикады, изысканную кисейную завесу.

Почему этот занавес так скомкан, неужели евнухи из Внутреннего ведомства даже не удостаиваются навести здесь порядок?

Выглядело так, будто кто-то яростно сорвал занавески прямо посчет бурной плотской страсти.

Пока он предавался этим праздным мыслям, до него донесся какой-то звук.

Тк-тк-тк… Словно кто-то постукивал по струнам или бился о нефрит, издавая звонкое позвякивание поясных подвесок при ходьбе.

А затем послышались шаги: сначала носки обуви легко и уверенно коснулись красных каменных ступеней, а следом раздался стук каблуков… Кто-то шел навстречу свету свечей. Вошедший был с распущенными длинными волосами и облачен лишь в багровый длинный халат с золотым шитьем в виде драконов, подпоясанный без всякого резу.

Свечи ценились дороже лампадного масла, и в опочивальне они горели ярко, словно факелы, освещая всё вокруг всю ночь напролет — роскошь, доступная лишь императорской семье.

Хотя в залах было светло как днем, по какой-то причине — возможно, из-за угла обзора — поначалу Нянь-и не мог разглядеть лица вошедшего. В глаза бросился лишь мимолетный взгляд — одновременно холодный и ослепительный, словно красная слива посреди суровой зимы, но с капелькой крови.

Лишь когда тот приблизился, стало понятно, что эта «капля крови» на самом деле была шрамом под глазом: очень тонким и очень глубоким, выдававшим, что тот, кто нанес удар, не сдерживался ни капли.

http://bllate.org/book/35191/4346719