Готовый перевод Has the Sickly Beauty Master Been Redeemed [Transmigrated] / Больной красавец-наставник: искупление через попаданство: Глава 14

Ночной ветер раскачивает плакучие ивы, вода в глубоком омуте холодна.

Лу Тинцинь подавил всё более неровное дыхание. Ночной воздух казался холоднее градусов на десять, обвивая его влажную от потливости шею.

— Чун Шуан… Сегодня ночью загляни ко мне на Пик Падшей Луны.

Он не смел смотреть в глаза юноше и опустил длинные, густые ресницы.

Суставы пальцев Чун Шуана дрогнули. В отражении меча он увидел собственное искаженное лицо. После Платформы Вопрошания Пути он снова и снова прокручивал в голове те слова Лу Тинциня: «Приношу тебе свои извинения». Он вспоминал малейшее изменение в выражении лица Лу Тинциня, каждую крошечную паузу или интонацию в его голосе.

Там, в тайной горной обители, усыпанной опавшими лепестками османтуса и мягкими драгоценностями, он уже почти начал сомневаться, не было ли всё это лишь порождением его внутреннего демона. И вот теперь Лу Тинцинь, всё с тем же холодом морозной ночи во взгляде, равнодушный, избегающий смотреть ему в глаза, произнес те же самые слова, что и раньше.

Слова, от которых у него набилась оскомина в ночных кошмарах перед бесчисленными ночами, полными крови и боли.

— Заглянуть… — хрипло произнес Чун Шуан.

Лу Тинцинь почувствовал, что дело принимает неладный оборот. Он внутренне подготовился и хотел всё подробно разъяснить Чун Шуану, но, видимо, из множества вариантов начала выбрал самый худший. Его тело даже оцепенело, и он поспешно добавил:

— Мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

Чун Шуан был напряжен до предела; медленно выпрямившись, он замер напротив Лу Тинциня.

Они походили на двух зверей из нижних ступеней лесной пищевой цепочки: внешне неподвижные, но полные скрытых мыслей. В мгновение взаимного выжидания стоило случиться хоть малейшему необычному шороху, как любой из них тут же развернулся бы и бросился наутек.

— Разве нельзя сказать сейчас? — произнес Чун Шуан.

Тыльная сторона ладони Лу Тинциня слегка озябла, но он не ответил.

Опустив взгляд, он заметил острие меча, которое сжимал Чун Шуан. То, как юноша мыл меч у воды, выглядело отнюдь не дружелюбно. Пару дней назад это самое лезвие уже доставило ему немало страданий, и от одной мысли об этом заныло в груди.

Чун Шуан посильнее сжал рукоять своего оружия, прислушиваясь к звукам вокруг. Адепты Пика Тайчу уже готовились к вечерней медитации, а глубокий омут у этой развилки был слишком студеным и безлюдным.

Налетел ночной ветер, и брови Лу Тинциня едва заметно сошлись, словно у чахнущего лесного цветка. Сердце Чун Шуана тоже сжалось от этого зрелища.

— …Позови старшего сородича, главу пика, — наконец пошел на уступку Чун Шуан.

Видя настороженность Чун Шуана и не желая давить на него дальше, чтобы еще сильнее не усугубить недопонимание, Лу Тинцинь постарался смягчить голос и пояснил:

— Дело серьезное, глава уже кое о чем знает. На Пике Тайчу много лишних глаз и ушей, говорить здесь с тобой не стоит, на Пике Падшей Луны будет лучше.

Чун Шуан стоял в пестрой тени ветвей ивы, а на его лице промелькнула боль.

Пожалуй, это были самые длинные слова, что Лу Тинцинь сказал ему за всё время после подъема в горы.

— Чего ты в конце концов добиваешься, Лу Тинцинь… Учитель? — голос Чун Шуана дрожал всё сильнее.

Неугасимое детское почтение в глубине его души яростно заставляло его подчиниться. Но рожденная за годы мучений ненависть в то же время терзала его, призывая сопротивляться и нашептывая, что всё это — обман.

— Чтобы я вел себя как скотина и позволил резать меня как вздумается? Прародитель защищает тебя, глава защищает тебя, старший сородич защищает тебя. Ты что, держишь меня за дурака?

— Чун Шуан, успокойся. Я не собираюсь делать ничего дурного.

По крайней мере, пока. У Лу Тинциня слегка заболело в виске. Ему предстояло придумать, чем заменить забор крови.

— Я вполне спокоен. — Чун Шуан отступил на пару шагов и замер в одиночестве у самой кромки воды, тяжело и прерывисто дыша. Его покрасневшие глаза в упор смотрели на Лу Тинциня.

— …Правда не собираешься?

Лу Тинцинь задействовал всё свое терпение в общении с людьми. Он приподнял опущенные ресницы и твердо, мирно встретился взглядом с Чун Шуаном.

Затем он медленно протянул Чун Шуану руку.

Надвигались сумерки, и лишь там, где он стоял, безупречно гладкая кожа казалась почти белой, источая слабое сияние.

Чун Шуан во все глаза смотрел на него, а из глаз непрерывным потоком катились слезы, заливая щеки. Он шмыгнул носом, лишь теперь сообразив, что происходит, но даже не думал утираться — так и продолжал беспрерывно плакать, не отрывая взгляда от Лу Тинциня.

Да неужто снова ревет?

Лу Тинцинь засомневался, стоит ли ему сделать шаг навстречу первым.

Чун Шуан зашевелился первым: упрямо вытаращив глаза, он шаг за шагом, медленно приблизился.

Его ресницы намокли от слез, а виски отсырели от долгого сидения у холодного омута. Тонкие одежды цвета небесной лазури липли к телу. Он походил на птенца, летящего навстречу буре. Края его крыльев уже пропитались влагой, но в самой глуши урагана что-то манило и звало его.

Словно в каком-то сне из детских лет он снова видел надменного, отрешенного от мира бессмертного, чей мягкий жест и слегка поданный вперед стан приглашали принять протянутую руку.

Рука Чун Шуана застыла на весу, пальцы сжались так, что побелели костяшки, а затем разжались. Драгируя, он коснулся холодных кончиков пальцев Лу Тинциня.

— Учитель… Я ненавижу тебя.

Словно стоя на стыке сновидений и реальности, юноша прошептал эти слова и почтительно опустил голову.

— Как пожелаешь, — бесстрастно ответил Лу Тинцинь. Увидев, что Чун Шуан подошел, он наконец с облегчением выдохнул. Он не понимал и не хотел разбираться в том, какие сложные мысли роятся в голове у юноши; он крепко ухватил его за запястье и, взмахнув рукавом, устремился ввысь вместе с ним, ступая по облакам.

Осенний ночной ветер пронизывал их одежды насквозь, высушивая неконтролируемые слезы и бушующие в душе мысли. Могучие пики и тени многоярусных беседок и теремов проносились внизу одно за другим. Пролетев мимо тусклых и ярких огоньков на вершинах, Лу Тинцинь опустился вместе с Чун Шуаном в глухую, уединенную тишь Пика Падшей Луны.

Простой горный дворик прятался в дымке лунного света.

Лу Тинцинь не стал приземляться во дворе — скользя на ветру под самой луной, он перемахнул через крышу и остановился за стеной усадьбы, на ветви древнего дерева османтуса.

Ствол дерева был толстым, а крона — раскидистой. Найдя устойчивую точку опоры, Лу Тинцинь помог Чун Шуану устроиться на ветке. Затем, качнувшись, спрыгнул вниз и, отступив на пару шагов, прислонился спиной к ограде.

Чун Шуан судорожно вцепился в ветку, ошеломленно глядя на него.

Лу Тинцинь закрыл глаза, выравнивая дыхание. Применение цигуна взбаламутило духовные силы в его теле, и пожиравшая его сердце демоническая ци снова зашевелилась, вызывая тупые приступы боли.

— Я скажу прямо, — произнес Лу Тинцинь.

Побледневший, прислонившись спиной к белой стене в переплетении древесных теней, он казался призрачным и хрупким, словно ночной дух.

— Ты — дракон.

Призрачный дух обронил эти слова легко и непринужденно, но для Чун Шуана они прозвучали подобно удару грома среди ясного неба.

— Ч-что? — Чун Шуан не успел уловить ход мысли и заговорил с трудом.

— В твоих жилах течет наполовину кровь рода драконов. Ты рос в человеческом облике, но рано или поздно тебе потребуется принять человеческий облик, чтобы выжить.

— Нет… Я… — разум Чун Шуана, казалось, перестал работать, отказываясь воспринимать смысл сказанного. Он словно провалился в головокружительный омут и судорожно цеплялся за плавающую солому. — Я никогда… не чувствовал… Я человек, я не могу быть демоном…

— Никогда не чувствовал? — Лу Тинцинь нахмурился. Переключившись на тему исследований, он заметно успокоился. Вспоминая выкладки из записей, он начал чеканить слово за словом. — Сила, скорость, регенерация, прочность.

— Ты поднялся в горы в десять лет, и с тех пор прошло уже семь лет. За эти семь лет у тебя по меньшей мере несколько раз случались странности, когда в какой-то момент ты ощущал себя превосходящим обычных людей. Самое очевидное — то, что ты чувствовал перед тем, как потерять сознание в Беседке Раскаяния. Не помнишь?

Беседка Раскаяния…

Чун Шуан сквозь листву покосился на сияющие белизной запястья Лу Тинциня. Несколько дней назад он впервые увидел эти недосягаемые запястья внове окованными серебряными кольцами. Тогда он…

— Я не помню, — Чун Шуан опустил голову. Ночь на Пике Падшей Луны была слишком холодной, и он хотел бы прекратить размышления, но в голове одно за другим, следуя словам Лу Тинциня, всплывали странные детали из пожелтевших страниц прошлого.

— Я не помню… — хрипло повторил Чун Шуан.

У него не было… не могло быть… Точно, не могло…

Необычайная сила, наполнившая плечи и руки, когда он оттолкнул хулиганов в переулке; затягивающиеся прямо на глазах раны после сектантских испытаний; порой наваливавшееся беспокойство, казавшееся предвестником того, что с помощью только что изученного цигуна он сможет легко пролетать сквозь облака и преодолевать тысячу ли в день; и те болезненные темные ночи наедине с Лу Тинцинем… когда сверкание холодного оружия не могло пробить его грудь.

— Это были нормальные реакции при тренировках, ничего из того, о чем ты говоришь… — в черных глазах Чун Шуана проступил зловещий багровец.

— Тогда почему ты потерял сознание в беседке? — Лу Тинцинь оправился от последствий использования цигуна, помассировал виски и с неизбежным вздохом повел разговор дальше: — То было отклонение от ци.

— Отклонение от ци — это сбой циркуляции духовных сил по меридианам! Если бы ты в тот день заглянул внутрь своих меридианов, то обнаружил бы…

Чун Шуан сопрыгнул с дерева, и его высоко собранные волосы качнулись резким взмахом. Прервав Лу Тинциня, он заговорил голосом, в котором сквозили нескрываемая тревога и испуг:

— Это было обычное отклонение от ци! Я человек, а не полудемон!

Его тон был резким, а покрасневшие глаза почти умоляюще смотрели на Лу Тинциня в надежде услышать подтверждение.

— Я человек… Я никогда не чувствовал никаких странностей, после вступления в секту я всегда усердно занимался и строго соблюдал правила. Я не ем сырое мясо, не люблю запах крови, у меня нет инстинктов хищника или охотника, нет ни малейшего позыва угнетать или превосходить других…

Речи Чун Шуана становились всё более сбивчивыми, дыхание сбилось.

Лу Тинцинь почуял неладное и закрыл глаза.

Закрыв их, он переключился на иное зрение и проверил циркуляцию духовной энергии в теле Чун Шуана. Он увидел, как под влиянием бурных эмоций под ребрами юноши зарождается и поднимается поток черно-золотой ци.

Прошлое поспешное вмешательство, разумеется, не принесло должного результата. Теперь, когда душевное равновесие Чун Шуана пошатнулось, черный дракон вновь поднял голову, стремясь вернуть утраченный баланс.

Один — дракон, другой — демон, они оба затаились в их телах, ежесекундно грозя разрушить хрупкий мир, что впору назвать разделением общих невзгод. Лу Тинцинь вздохнул, сложил пальцы в заклинание, и духовные веревки сорвались с рук, решительно привязав Чун Шуана к шероховатому стволу османтуса.

Юноша в ужасе отпрянул и отчаянно забился, как вдруг в его ребрах вспыхнула резкая боль.

Внутри него черно-золотой поток принял облик дракона, прорвался сквозь промежутки между ребрами и бурной волной понесся по меридианам.

Ледяные пальцы Лу Тинциня молниеносно коснулись его горловой чакры, груди и верхней части живота. Холодная и безмятежная духовная энергия одновременно ударила по трем путям, перехватывая блуждающую черно-золотую силу.

Чун Шуан покрылся холодным потом, ощущая, как нечто чужеродное бушует у него внутри, а кожа топорщится от непрекращающихся судорог. Ему хотелось свернуться калачиком, но духовные веревки держали его намертво. Стоило сознанию помутиться, как разрывающая внутренности боль тут же возвращала его в реальность.

— Учи… тель…

Он отчаянно пытался раскрыть глаза, но застилавший зрение пот заливал всё вокруг.

В блеклом лунном свете бессмертный открыл зажмуренные доселе глаза — пара холодных и равнодушных очей смотрела сквозь него, служившего лишь сосудом, на что-то совсем иное. В этот миг он казался неодушевленным предметом, пустым воздухом, любой незначительной мелочью.

— Учитель… по… чему… — зубы Чун Шуана неконтролируемо стучали, он закусил их до крови во рту.

Та навязчивая идея вновь вылезла наверх. Оттеснив в сторону всю сумбурную ярость, сомнения и ужас, она жгла изнутри.

Я… ведь здесь… почему ты не смотришь на меня…

Сколько ночей подряд, вспоминая этот взгляд, он не мог сомкнуть глаз до самого рассвета. У Чун Шуана защипало в глазах, и от физической боли из них ручьями хлынули слезы. Он отчаянно моргал, стряхивая мешавшую видеть пелену.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем бушующая внутри него боль под прохладным успокаивающим воздействием духовной силы стала постепенно затихать. Черный туман перед глазами рассеялся, слезы подсохли.

Бессмертный с его чистой нефритовой костью выглядел изможденным и уставшим, его тело слегка покачивалось, словно под непосильной ношей.

Несколько увядших лепестков османтуса всё еще держались на ветках, но, не выдержав порыва ночного ветра, наконец сорвались вниз.

Лицо Чун Шуана окаменело.

http://bllate.org/book/34986/4317844