Готовый перевод Rebirth / Восемь ветров не тронут мой покой: Глава 14

С того самого дня, как он почтил память родителей, Гуань Юнь безвылазно оставался в Зале Сюми, посвящая все дни утренним и вечерним молитвам и затворив двери для посетителей. За это время Чжао Мянь дважды отправлял людей с приглашением навестить его усадьбу, чтобы вместе толковать сутры и поклоняться Будде, но оба раза Гуань Юнь неизменно отказывался.

Когда Су Си и Ань Инь вошли в комнату, они увидели, что он сидит перед окном и, казалось, витает в облаках, наблюдая за порхающими яркими бабочками.

Су Си радостно произнес:

— Молодой господин, пришло письмо от мирянина Фу!

Гуань Юнь опомнился и поспешно протянул руку:

— Дай взглянуть.

Прошло уже около двадцати дней с тех пор, как они прибыли в Столицу, и, разумеется, следовало сообщить Фу Яляню, что они добрались в безопасности. В письме Фу Ялянь наставлял его соблюдать правила во всем и проявлять осторожность от начала и до конца, а разобравшись с делами после гибели герцога, возвращаться домой как можно скорее.

Однако Поместье герцога Юй было потоплено в крови несправедливой гибели, а убийцы до сих пор оставались на свободе, поэтому о быстрых похоронах не могло быть и речи. В прошлой жизни всё это затянулось почти на полгода, а Гуань Юнь вплоть до самой смерти так и не вернулся в Лули и даже не смог увидеть учителя в последний раз.

В этой жизни Гуань Юнь, конечно же, хотел вернуться и жаждал повидаться с учителем, но он знал, что время еще не пришло.

Добравшись до конца письма, Гуань Юнь почувствовал легкий трепет в сердце, а уголки его губ невольно тронула улыбка.

Су Си тут же нетерпеливецски спросил:

— Молодой господин, что пишет мирянин Фу? Мы что, возвращаемся?

В самом конце Фу Ялянь написал, что благовония в Монастыре Сянго по-прежнему горят так же ярко, а он сам и несколько мастеров проводят дни в посте и за вышиванием ликов Будды, живя в здравии и покое. Даже Монах Гуань Юнь почти перестал принимать больных и выезжать на осмотры, так что Гуань Юню незачем беспокоиться — если возникнут вопросы, лучше всего обсудить их с Мастером Гуаньчжэнем.

Монах Гуань Юнь отродясь не выезжал к больным за пределы обители: кроме братии монастыря, единственным человеком, удостоившимся его чудесного исцеления, была Чжао Юань. С тех пор как пять лет назад с Чжао Юань сняли яд, у Гуань Юня вошло в привычку: стоило ему закончить ежемесячный пульсовой осмотр Гуань Юня, как он неизменно отправлялся проверить и Чжао Юань. Теперь же Фу Ялянь специально упомянул, что Гуань Юнь больше не покидает стен обители, тем самым намекая Гуань Юню: тот, кто нуждается в осмотре, уже собрался в путь и покинул дом.

Прежде учитель избегал упоминать о происхождении Чжао Юань, но раз уж он сам тронулся в путь, а Гуань Юнь находился в Столице, рано или поздно тайное стало бы явным. Учитель предпочел предупредить его заранее, чтобы он успел подготовиться.

Если прибавить ко времени в пути быстрых гонцов, курсирующих между Лули и Столицей, выходило, что примерно через десять с небольшим дней Чжао Юань уже прибудет.

Размышляя об этом, Гуань Юнь почувствовал, как тяготившая его в последние дни тоска заметно отступила.

Он сказал Су Си:

— Учитель велел тебе вести себя смирно и не болтать с кем попало.

Су Си почувствовал себя несправедливо обиженным:

— Молодой господин, да я и не болтал вовсе, я просто… — он призадумался, — …поболтал немного с молодым стражником у ворот.

Гуань Юнь знал, что тот говорит об Янь Фане, и, улыбнувшись, спросил:

— Ого? И о чем же вы говорили?

— Ни о чем особенном, просто велел ему получше охранять ворота и больше не пускать кого попало из людей наследного принца.

Гуань Юнь кивнул и, переведя взгляд, заметил у Ань Иня что-то в руках.

— Откуда это?

Ань Инь ответил:

— Только что прислали из усадьбы Третьего князя.

С этими словами он положил сверток на стол. Оказалось, что это свиток «Сутры Алмазного Меча» длиной в три-четыре чжана, переписанный от руки. Размашистый почерк напоминал взлетающих драконов и бегущих змей, в каждом росчерке чувствовалась немалая сила — в общем, писавший владел кистью превосходно. Но чернил было явно через меру, отчего текст утратил присущую канонам сдержанную и глубокую мягкость.

Ань Инь продолжил:

— Говорят, третий наследный княжич лично переписывал ее целых три дня и три ночи, чтобы почтить память покойного герцога, и с самого утра отправил людей стоять на коленях у входа.

Су Си хмыкнул:

— Похоже, этот третий наследный княжич куда вежливее того выскочки-наследного принца, по крайней мере, вложил в это хоть каплю искренности.

Гуань Юнь молча смотрел перед собой, как вдруг из-за двери раздался голос Янь Фана:

— Духовный Будда, к вам посетитель.

Гуань Юнь спросил:

— Кто это?

Янь Фан ответил:

— Седьмой княжич.

Гуань Юнь замер на секунду, затем протянул руку к стоявшей рядом свече, поднес к пламени свиток и на глазах у ошеломленных Су Си и Ань Иня дотла сжег тщательно выведенную рукопись.

В мерцающем пламени лицо Гуань Юня оставалось холодным и отрешенным, глаза — безмятежными.

Дождавшись, пока перед ним не осталась лишь горстка пепла, он повернулся к застывшему Су Си:

— Чего стоишь? Иди открывай ворота.

Су Си опомнился и опрометью бросился к выходу, а Ань Инь поспешно принялся наводить порядок на столе.

Гуань Юнь смахнул невидимые соринки с манжет — его белоснежные одежды были безупречны, — поднялся с места и направился наружу.

Чжао Цзэ сопровождал лишь один мальчишка-слуга. Размахивая руками, он шел во двор, но, завидев Гуань Юня, тут же остановился. Похоже, он на мгновение растерялся, не зная, как подобает выказать уважение. Помявшись с минуту, он просто почесал затылок и неуклюже поклонился Гуань Юню.

Уголки губ Гуань Юня едва заметно приподнялись, и он жестом пригласил гостя присесть на скамью в стороне двора.

Чжао Цзэ ничуть не смутился: он принял у слуги два подарка, выставил их перед Гуань Юнем и выпалил:

— Благородная супруга Цзинь велела передать вам поклон и приказала мне заехать к вам.

Эта его привычка вести себя так, будто они знакомы сто лет, была точь-в-точь как в прошлой жизни. На мгновение Гуань Юнь даже погрузился в легкое оцепенение, но быстро взял себя в руки и кивнул:

— Благородная супруга Цзинь? Передай ей мою благодарность за столь щедрую заботу.

Чжао Цзэ хмыкнул:

— Духовный Будда, взгляните же, здесь всё самое лучшее: дикий женьшень с гор Фэнву, дань с северных земель — пилюли от летнего зноя, а еще вот это… — Чжао Цзэ похлопал по самому нижнему парчовому ларцу. — Огненные перья птицы Хуань из земель Южных варваров. Если повесить в комнате, они отгоняют нечисть и защищают дом, обеспечивая мир и покой, да к тому же по ночам светят ярче любой луны… Ха-ха, у меня в комнате тоже есть одно такое, правда, из перьев водной птицы Луань, оно не такое яркое.

Гуань Юнь последовал за его указаниями, окинул взглядом подарки и спокойно произнес:

— Вещи и впрямь диковинные и редкие, но я — человек, идущий по пути Будды, и в моем обиходе им применения не сыскать.

— А? — Чжао Цзэ никак не ожидал, что Гуань Юнь откажется. — И что же мне… что же мне теперь сказать Благородной супруге Цзинь?

Гуань Юнь мягко улыбнулся:

— Забери их себе и пользуйся на здоровье, считай, что это мой тебе подарок.

— Разве так можно?

— Почему же нельзя?

— Если матушка узнает, мне не сносить головы. Духовный Будда, вы что же, хотите подставить меня под удар? — опешил Чжао Цзэ.

Взглянув на его лучистые глаза и задорные брови, Гуань Юнь словно что-то вспомнил, и его улыбка слегка померкла:

— Ты просто скажи ей правду неужели она станет тебя наказывать?

Чжао Цзэ скорчил жалобную гримасу:

— Ну, прямо-таки наказывать, пожалуй, не станет, но поручение я провалил — как же стыдно перед ней.

Гуань Юнь покачал головой:

— Ты справился. По крайней мере, ее внимание я принял.

Заметив, что лицо Гуань Юня все еще бледно, а широкие рукава колышутся от малейшего дуновения ветра, выдавая болезненную хрупкость, Чжао Цзэ вспомнил о другом наказе Благородной супруги и поспешно произнес:

— Духовный Будда, умоляю, не предавайтесь скорби. Рано или поздно правда всплывет наружу, а благородство и несгибаемый дух покойного герцога непременно будут вознаграждены небесной справедливостью.

В голосе Чжао Цзэ звучала искренняя теплота. Он помнил, как в былые времена герцог Юй, встречая его, всегда утешал и давал добрые советы, приговаривая, что его собственный родной сын едва ли старше. Эти отеческие наставления звучали в ушах до сих пор, и осиротевшему в раннем детстве Чжао Цзэ они дарили крупицы такого редкого тепла. Уход из жизни герцога Юя дался ему нелегко.

Впрочем, он тут же постарался приободрить Гуань Юня:

— Вот я, например, хоть и не обладаю такой удалью, как мои старшие братья, но то и дело наставляю себя: нужно неустанно трудиться, стремиться к великому и совершенствоваться изо дня в толк, чтобы однажды собственной рукой оборвать жизнь врага и отомстить за отца.

Услышав, как тот завел речь об этом сам, Гуань Юнь поднял глаза.

В то время, когда Великий князь погиб на границе, Чжао Цзэ был еще совсем младенцем в пеленках. Услышав страшную весть, его мать слегла и уже не встала, скончавшись не прошло и двух месяцев. Император Цзунчжэн объявил народу, что ради безопасности маленького княжича берет его во дворец на воспитание к одной из наложниц. Позже, взойдя на престол, он пожаловал той наложнице титул Благородной супруги Цзинь, и с тех пор Чжао Цзэ рос именно там.

Гуань Юнь тихо произнес:

— Твои братья и впрямь выдающиеся люди.

При этих словах Чжао Цзэ преисполнился гордости:

— То-то же! Третий брат на днях прислал мне письмо, пишет, что со дня на день возвращается в столицу. Уж я тогда непременно потребую у него уроков военного мастерства.

— Генерал Шэньу возвращается с победой ко двору? — Гуань Юнь изобразил удивление.

Чжао Цзэ закивал:

— Я не видел третьего брата уже больше трех лет и понятия не имею, как он там теперь… Эх, а еще есть четвертый и шестой браты… Четвертый хоть время от времени присылает победные реляции, так что я знаю, что он жив и невредим, а вот шестой… даже не знаю, каково ему сейчас.

— Шестой брат — это шестой княжич Чжао Юань, верно? — Гуань Юнь сделал вид, будто припоминает это имя. — Где он сейчас?

Чжао Цзэ ответил:

— Сначала он вроде бы жил на Севере.

Северные земли были огромным и по меркам Да Е процветающим краем, но климат там стоял суровый и ледяной, и жителям столицы, привыкшим к мягкому теплу, переносить его было тяжело.

— Здоровье у него с детства слабое. В тот раз, когда его чуть не загубили злоумышленники, он едва не отдал Богу душу. Говорили, будто исцелить его сможет лишь отвар, сваренный на первом зимнем снеге Северных земель, вот император и отправил людей отвезти его туда.

И с тех пор он пробыл в изгнании целых девять лет.

— Вроде бы? — Гуань Юнь уловил суть в его словах.

Чжао Цзэ пояснил:

— Ну, тогда он вроде бы жил именно там, но сейчас, говорят, его там уже нет.

— Куда же он отправился?

Чжао Цзэ замялся и покачал головой.

Гуань Юнь не мог понять до конца, действительно ли тот ничего не ведает или же просто не хочет говорить, опасаясь правды. Похоже, император Цзунчжэн именно так всё и преподнес Чжао Цзэ: мол, злодеи покушались на жизнь Чжао Юаня, и возвращение в Столицу угрожало бы его безопасности, поэтому ради собственного же спокойствия он был вынужден оставаться в чужих краях.

И только Чжао Цзэ не ведал, что как раз вдали от дома Чжао Юань бессчетное число раз оказывался на волосок от гибели.

При этих мыслях Гуань Юнь коснулся четок на запястье, его взгляд помрачнел, и он больше не произнес ни слова.

После ухода Чжао Цзэ император прислал людей с вестью, что пятого числа следующего месяца в Поместье герцога Юй проведут поминальный молебен. Все детали поручалось решить Духовному Будде, а если потребуется какая-либо помощь, он мог смело обращаться к наследному принцу.

Эта церемония получилась поистине грандиозной. Местом проведения выбрали Монастырь Шимень в Столице, который также являлся одним из филиалов Монастыря Сянго. Молебен возглавил Мастер Гуаньчжэн, а весть о присутствии Духовного Будды в мгновение ока привлекла сюда тысячи монахов: здесь собрались настоятели из самых разных обителей, странствующие аскеты со всех концов света, не говоря уже о непрекращающемся потоке благочестивых мирян.

К счастью, император предвидел подобное и заблаговременно приказал наследному принцу направить в столицу стражу для поддержания порядка и разгона толпы, иначе площадь перед храмом рухнула бы под тяжестью людского моря, нарушив покой священного ритуала.

И все же, когда Чжао Юань въехал в Столицу, его карета застряла у городских ворот из-за бушующей толпы. Мо Фэй спрыгнул с козлов, чтобы разузнать обстановку, а вернувшись, доложил:

— Стража у ворот свирепствует не на шутку. Сейчас войти или выйти могут только монахи из храмов да люди из ведомств.

Чжао Юань молчал. Мо Фэй больше ни о чем не спрашивал, лишь поправил рукоять длинного меча на поясе и выпрямился во весь рост возле экипажа. Хотя они были одеты скромно и просто, исходившая от них аура и благородная осанка выдавали людей небывалого полета, так что зеваки по обе стороны дороги поспешно расступались, не смея приблизиться.

В таком ожидании прошло время: небо на западе окрасилось в багрово-лиловые тона, наступал вечер.

Городские ворота уже собирались закрывать, и сколько бы ни молили стражу простолюдины, те оставались непреклонны. В этот момент вдалеке показались два всадника на быстроногих скакунах. На плечах наездников алели алые одежды, а на ногах красовались сапоги с узором синих львов — именно так выглядела форма императорской гвардии.

Добравшись до места, оба всадника осадили коней, лихо соскочили на землю и, нимало не смущаясь остолбеневших у ворот стражников, обошли их вместе с бурлящей толпой. Опустившись на колени, они отвесили глубокий поклон прямо перед колесницей:

— Гвардеец наследного принца Чэнь Цай по приказанию прибыл встретить шестого княжича и проводить во дворец!

http://bllate.org/book/34843/4300215