Готовый перевод Old Ghost / Старый призрак: Осколки минувшей любви: Глава 7

Лао Гуй припарковал машину у автосалона, хлопнул себя по щекам и мысленно выругал: «Черт возьми, с чего это я вдруг победил в бега? Я же не сделал ничего постыдного!» Прошло семь лет, он бесчисленное количество раз представлял себе эту встречу, и что в итоге? Сбежал, поджав хвост? Да что такого он совершил, чтобы так испугаться? Лао Гуй с досадой покрутил запястьем и тяжело вздохнул.

Менеджер автосалона, завидев Лао Гуя, расплылся в улыбке:

— Ой-вэй, братишка, да что с тобой стряслось? Глянь-ка, на что машина похожа! Ты что, в Ирак в антитеррористических операциях участвовать ездил?

Лао Гуй с размаху захлопнул дверцу и с болью в сердце посмотрел на своего любимого «пандёнка». Погорячился, ну просто отчаянно погорячился! Эту тачку он купил на кровные, честно заработанные золотые и серебряные монеты. Теперь же сердце обливалось кровью, да что там — всё тело ныло от боли.

Лао Гуй улыбнулся приятелю:

— Ничего не поделаешь, старик Саддам не захотел меня отпускать и лично расколотил машину братухи. Поглядывай давай, что теперь делать?

Приятель попался на редкость понятливый и принялся его утешать:

— Чинить, ясное дело! Не бойся, в худшем случае заново покрасим. За нашу работу можешь не переживать, следов ремонта гарантированно не останется. Подумаешь, «панда», там и денег-то уйдет немного. Вчера вот один хмырь с девчонкой сцепился, так они «бэху» разнесли вдребезги — у той дверь по несколько тысяч стоит, и то в ус не дуют.

Лаo Гую стало еще тоскливее: тем было плевать, а он каждую копейку считал! Сколько же тушеных деликатесов можно купить на деньги, потраченные на ремонт? Черт побери, во всем виноват этот проклятый деспот, слепой самодур!

В день Лидун Лао Гуй вернулся в старый двор, где не был уже много лет. Эта служебная квартира когда-то досталась его отцу от прежнего предприятия, а позже, во время жилищной реформы, ее выкупили за двадцать тысяч. Жилье было небольшим. Изначально Вторая транспортная компания Гаофана была весьма неплохим местом, но после реформ транспортники растеряли конкурентоспособность, и большинство таких контор прогорело. Отец Ши Ци как раз попал под сокращение в те времена. В день, когда Лао Гуй уезжал из Гаофана, он поклялся, что ноги его здесь больше не будет — судя по всему, обещание он нарушил.

Лао Гуй стоял под окнами родного дома, чувствуя, как в груди неприятно защипало от горечи.

— Ши Ци? — раздался за спиной знакомый голос. Ши Ци обернулся, не в силах скрыть волнение.

— Брат Чжан! — Лаo Гуй торопливо шагнул навстречу.

Этот крепкий мужчина в кожаной куртке, с суровой щетиной на лице неизменно относился к нему по-доброму. Причина такого отношения была до банальности проста: когда родители Ши Ци умерли, его мать частенько оставляла мальчика пообедать. В те годы детишки во дворе бегали стайками где попало, и никого не волновало лишнее движение палочек за столом, тем более что жили они дверь в дверь.

— Ох ты ж, не верится глазам! Братишка, ты вернулся? — Гуйли Чжан опустил тяжелую руку на плечо Ши Ци и шумно вздохнул.

Приглядевшись, Ши Ци с удивлением заметил, что на правой руке Гуйли Чжана, кроме большого и указательного пальцев, не хватает остальных трех. Заметив его взгляд, Гуйли Чжан беспечно хлопнул себя по лысине искалеченной рукой и рассмеялся:

— Не спрашивай. Три пальца в обмен на чистую совесть и честную жизнь — дешево отделался. У тебя племянник родился, пять лет уже. Мы с твоей невесткой в деревне цветочную теплицу держим, дела идут неплохо. Как закончим здесь сборы, пошли к нам в гости, посидим по-братски.

Лао Гуй шмыгнул носом и кивнул:

— Хорошо, послушаю брата.

Гуйли Чжан вздохнул и задрал голову, оглядывая обветшалую многоэтажку:

— Клянусь, только круглый ублюдок добровольно сюда вернется! Тьфу, еще и предков побеспокоили.

Лаo Гуй тут же прыснул со смеху — его собственная клятва в свое время звучала куда кровожаднее.

Они толкнули дверь, и в нос ударил густой запах пыли. Семь лет разлуки... Лаo Гуй почувствовал щемящую тоску. Этот старый дом казался молчаливым родственником, чью близость по-настоящему начинаешь ценить лишь после его утраты.

Из соседней комнаты доносились привычные звуки: грохот передвигаемых вещей и несмолкаемая ругань брата Чжана. Лао Гуй молча оглядел знакомую обстановку: старенькую швейную машинку, черный дерматиновый диван на деревянном каркасе, где на сиденье уже потрескалась кожа и повылезали пружины. В детстве он обожал прыгать на этом диване, и каждый раз мать строго отчитывала его: «Разоритель проклятый! Между прочим, товар внутреннего спроса, с экспортного брака!»

Лао Гуй провел рукой по подлокотнику, перепачкавшись в пыли, и горько усмехнулся. Какой там экспортный брак? Разве стали бы вывозить за рубеж подобные вещи? Обычная уловка торговцев, чтобы надуть наивных обывателей.

Он распахнул двустворчатый платяной шкаф со стеклянными вставками, и на пол кучей вывалилась прелая одежда — тканевые чехлы давно истлели. Заброшенное жилье разрушается в разы быстрее.

Лаo Гуй наклонился и поднял детское ватное пальтишко верблюжьего цвета. Черные следы на рукавах напомнили ему, как в детстве это место вечно было заляпано застывшими соплями.

Старые похвальные грамоты, рваный плетеный чемодан, отцовские железяки, изношенные покрышки... В жестяной коробке из-под печенья, покрытой ржавчиной, хранилась вся память этой семьи: черно-белые снимки, фотографии с проявившимися от времени цветными пятнами, карточка, где вся семья широко улыбается у подножия трибуны на площади, а еще пожелтевшая домовая книга, отцовские водительские права, свидетельство о регистрации транспортного средства, начальный аттестат Ся Шици...

Поначалу Лаo Гуй еще копался в вещах, но внезапно прижал к груди жестянку с печеньем, опустился на колени у порога и тихо зарыдал, горько и безутешно.

Спустя два часа Лао Гуй отобрал самые необходимые, дорогие сердцу вещи и уложил их в два короба. Вместе с братом Чжаном, который держал точно такой же красный дерматиновый чемодан, они уселись на лестнице у входа и принялись вспоминать детство.

Никто из них не заикнулся о нынешней жизни. Они говорили лишь о дворе: угольная яма, курятник, общественный туалет — всё шло в ход.

По двору снужали барышники, скупающие старье. Эти люди всегда обладали отменным нюхом на наживу. Лаo Гуй с товарищем не стали торговаться, отдали всё оптом: то, что было действительно жалко выбросить, они оставили себе, но остальной скарб унести с собой было невозможно.

Через несколько часов за весь хлам из двух квартир им выручили чуть больше пяти сотен юаней. Лао Гуй смотрел на пачку засаленных купюр с глухой тоской: жизнь двух поколений уместилась всего-то в пятьсот юаней. Брат Чжан похлопал его по плечу, понимая, как тяжело скребет на сердце у брата.

— Пойдем домой. Это место... уже в прошлом.

Лао Гуй кивнул, собираясь поднять свой короб, но проворный брат Чжан опередил его, подхватив поклажу в обе руки. Лаo Гуй лишь улыбнулся, подхватил чемоданчик поменьше и поплелся следом за братом.

Большинство жильцов из старого двора уже съехало. Никто на них не обращал внимания, многие и вовсе не узнавали. Пришлые торговцы облюбовали это место как перевалочный пункт, и без того неустроенный двор теперь и вовсе смахивал на лагерь беженцев.

Лаo Гуй задрал голову, глядя на застекленный деревянными рамами балкон своей квартиры. Пытаясь вызвать в памяти тускнеющие образы отца и матери, он медленно опустил чемодан на землю и под изумленными взглядами редких прохожих трижды поклонился до самой земли — старому дому и собственной памяти.

В ту ночь Лаo Гуй ночевал у брата Чжана на окраине города. Сын брата пошел в мать, но характер имел просто неуемный, настоящий огненный бесенок. Лаo Гуй на деньги от продажи старого хлама купил мальчишке электрическую машинку, на которой можно было кататься. Мелкий пришел в неописуемый восторг и гонял по всей округе, хвастааясь игрушкой, пока за ним толпой бегали завистливые ребятишки.

Лаo Гуй в подробностях поведал брату Чжану о своих скитаниях — накопилось столько, что молчать больше было нельзя. Тогда, уехав из Гаофана, он долго не мог взять в толк: почему он отдал столько сил, а Мэн Е все равно его не полюбил? Что вообще такое этот уровень развития, кругозор, духовное общение, так называемый резонанс чувств, мировоззрение и романтика? Он долго бродяжничал: пас овец, добрался до Тибета, где три месяца шагал бок о бок с паломниками, совершая земные поклоны через каждые три шага. Потом подался в Юньнань, пожил в районах компактного проживания национальных меньшинств, целыми группами прочесывал дремучие леса вместе с так называемыми ботаниками и геологами. Что такое кругозор? Что такое уровень? Что такое любовь? Он как-то спросил об этом известного профессора-ботаника. Старик оказался весьма забавным и ответил Лао Гую так:

— Духовное счастье обитает лишь на небесах религиозных учений, а подлинная радость кроется в человеческом бытии. Те, кто возвысился над толпой, становятся храмовыми святыми, а обыватели, живущие самой что ни на есть приземленной жизнью, заполняют каждый уголок этого мира.

Тогда Ши Ци вспомнил слова старого пастуха:

— Живи тихо и мирно, никого не вреди...

Спустившись с гор, Ши Ци устроился на первую попавшуюся тяжелую и малооплачиваемую работу — дорожным рабочим, да еще и временным. Так он и жил изо дня в день: просто, без затей, спокойно пережив первый год после отъезда из Гаофана и больше не задаваясь вопросами о возвышенных материях. Ему даже нравилась та пора: с одной стороны — отвесная скала, с другой — бескрайние поля. Восьмикилометровый участок дороги он ежедневно проходил пешком туда и обратно. Казалось, так и пройдет вся жизнь.

Стоял дождливый день, Лаo Гуй помнил его отчетливо. Лило так сильно, что на трассе почти не осталось машин. Не успевший вовремя укрыться Лаo Гуй пережидал ненастье под навесом небольшого скального грота у дороги, когда на его глазах автомобиль на скользком асфальте занесло, и он рухнул в глубокий кювет.

Человек, сидевший за рулем той машины, впоследствии стал его сводным старшим братом. Из-за срочных дел на фирме тот мчался в Хуанху ночным рейсом и угодил в аварию. В тот момент Лаo Гуй орал в небеса и звал на помощь землю, но глухой участок дороги не шел ни в какое сравнение с нынешними временами, когда на каждом шагу стоят будки экстренного вызова.

Вот так Лаo Гуй на собственной спине протащил водителя добрых семнадцать-восемнадцать ли. По дороге тот безостановочно диктовал последние распоряжения: жена, родители, братья — всё было расписано до мелочей.

В себя Лаo Гуй пришел лишь на следующий день на больничной скамье, бледный как полотно — он отдал пострадавшему два огромных пакета собственной крови, так что у него самого кружилась голова.

Очнулся он посреди настоящей драмы богатых семейств прямо в больничном коридоре. Никто не переживал о состоянии человека, боровшегося за жизнь в реанимации; все только и делали, что строили козни. Помимо безутешных рыданий молодой жены, слышался лишь голос родного младшего брата пострадавшего, который без конца донимал адвоката расспросами.

— Не бойтесь, этот старший брат невероятно крепкий, он обязательно выживет, я вам голову на отсечение даю, — с улыбкой произнес Лаo Гуй, протягивая женщине пачку бумажных салфеток. Больше у него ничего не было — пачка стоила пол-юаня, и накануне он вытирал ею кровь со своего тела. Свои документы и последние деньги он отдал больнице в качестве залога, но вовсе не боялся, что тот человек не вернет долг: у него же такая роскошная тачка, может, хоть сверху отсыплет за хлопоты. Покинувший Гаофан Лаo Гуй обрел новое понимание жизни: зарабатывать деньги, честно и упорно трудиться, жить реальностью — вот и всё, что имеет значение.

Спустя полмесяца Лаo Гуй, все в той же ярко-оранжевой жилетке дорожного рабочего, трудился неподалеку от злополучного места. Из остановившейся машины вышел тот самый старший брат, лишенный одного глаза. Ничуть не брезгуя грязным работягой, он крепко обнял его и выпалил:

— Будешь моим братом до конца дней!

Так Ши Ци превратился в «старшего брата Лаo Гуя», хотя до этого у него уже было другое погоняло — «Верный Пес».

Тогдашний Ши Ци оставался всё таким же наивным, вечно в дураках, без образования и кругозора. Главным его учителем жизни долгое время оставался Восточный Голливуд. Больше трех лет скитаний насильно заставили парня повзрослеть раньше времени, но даже после этого он оставался тем еще простофилей, ничего толком не умеющим. Босс не стал его упрекать — напротив, нанял репетиторов, нашел учителей. Лаo Гуй тенью следовал за своим покровителем повсюду. За всю жизнь, не считая родителей, он впервые сошелся с кем-то намертво, деля беды и победы. Единственной платой за проявленную к нему доброту стала слепая, преданная до беспамятства верность, за что его сперва и прозвали «Верным Псом», а уже после — Лаo Гуем. На фоне своего головокружительного взлета он сам порой удивлялся происходящему, даже не подозревая, что преданность — непозволительно роскошная вещь в человеческих отношениях.

Позднее Лаo Гуй, человек без диплома о высшем образовании, руководил толпами магистров, докторов наук, вернувшихся из-за границы специалистов и даже профессоров. В пору расцвета в его подчинении находилась огромная корпорация с штатом более чем в три тысячи человек. Сама компания была примечательной: она занималась разработкой перевейших современных технологий — нанотехнологий.

Никто бы не поверил, что этот пугающе хладнокровный, проницательный, дальновидный Лаo Гуй, обладавший железной волей и жесткими методами управления, за плечами имел лишь неполную среднюю школу. За это он до конца дней оставался благодарен своему старшему брату. Когда Лаo Гуй спас жизнь Лай Кэи, тот только-только начинал бизнес. В ответ старший подарил ему ту самую жизнь высокого класса и высокого уровня, к которой он так стремился. К этим двум вещам Лаo Гуй питал какую-то болезненную страсть. Лай Кэи находил это забавным, но парень обратился к нему с совершенно серьезным лицом:

— Вы можете научить меня вкусу и стилю?

И тогда Лай Кэи взял Лаo Гуя под свое крыло, обучая всему, словно ученика. Ровно три года потребовалось Лаo Гую, чтобы окончательно вырваться из теней прошлого. Две крайности сплавились в нового Лаo Гуя, и он наконец уяснил простую истину: все эти разговоры о благородстве и изысканности — чистой воды чепуха.

Истину-то он постиг, да только здоровье погубил окончательно. Старший брат терзался чувством вины, хотя сам Лаo Гуй вовсе не считал того виноватым. В годы совместной жизни с Мэн Е, полагаясь на молодецкую выносливость, он даже в лютые морозы щеголял в одних кальсонах. Про ночи и говорить нечего, а днем приходилось пахать на износ. Ради денег он брался за любую подработку — в Восточном Голливуде все шептались, что Ся Шици помешан на бабле: даже шагая по улице, он пересчитывал копейки, а урони он хоть зернышко на землю, и то сдул бы пыль и съел. Именно тогда, в те три года, и был заложен фундамент его нынешних болячек.

С тех пор как он перебрался к старшему брату, режим питания полетел к чертям — и у него, и у Лай Кэи развился букет из язвы желудка и язвы двенадцатиперстной кишки.

Жизнь — она как лестница: куда поднялся, такой пейзаж перед глазами и открывается. Вроде бы всё увидел, да только цена оказалась слегка завышенной. К счастью, спохватились вовремя: врач прямо сказал, что помимо лечения и регулярных осмотров здесь помогает лишь одно слово — «покой».

Вернувшись в Гаофан, Лаo Гуй обосновался в здании «Тэнфэй» в качестве заместителя директора. Делать ему было практически нечего, жалованье составляло больше восьмидесяти тысяч в месяц — этакий полупенсионный статус. Звучит комично, но каждый знал: даже если он не появится на рабочем месте, деньги все равно капнут на счет. Лаo Гуй не был рядовым управленцем; Лай Кэи с самого начала заявлял, что считает его родным братом и частью семьи. Однако Лаo Гуй рассуждал здраво: год пройдет, а что будет через два, через три? Лай Кэи не молодеет, да и в жизни всякое случается, так что надеяться стоит на себя. В итоге, после недолгих уговоров, Лай Кэи выделил ему пакет акций «Тэнфэй». Даже если в будущем с Лай Кэи что-то стрясется, Лаo Гуй обеспечит себе сытую жизнь рантье, а с учетом его личных накоплений — пусть о баснословных богатствах речь не шла, — он мог безбедно и независимо прожить до конца дней.

Брат Чжан молча слушал, то и дело потрясенно вздыхая от причудливых поворотов судьбы своего братишки. Никакой зависти — лишь короткое резюме:

— Легких дорог ни у кого нет!

Лаo Гуй горячо с ним согласился. И впрямь, разве кому-то бывает легко?

Гуйли Чжан задрал голову, разглядывая прозрачные стекла теплицы:

— Братишка.

— М?

— Раньше мне казалось, что иметь кучу денег и быть главным — это самое крутое, что есть на свете.

— Ха, я думал точно так же.

— Ладно, будем жить. Спокойно, с комфортом. Сначала горячая лапша, а потом миска бульона после нее — самое то для пищеварения.

— И чесночку бы к ней.

— Обязательно... Лучше всего свежего, прошлогоднего, однозубкового... Ха-ха!

http://bllate.org/book/34838/4299698