Готовый перевод Strategy of a Coroner / Стратегия судебного эксперта: Глава 14

Лу Ли спросил о Мяо Фане, и госпожа Чэнь действительно кое-что знала.

Выйдя замуж за Ван Фу пятнадцать лет назад, она вела здесь оседлую жизнь и никогда не покидала этих мест. Когда десять лет назад объявился Мяо Фан, её супруг умудрился выгадать от этой встречи целое состояние. Сумма оказалась столь внушительной, что их дом до сих пор держался на тех средствах, так что стереть это из памяти госпожа Чэнь никак не могла.

— Это был на редкость благодушный старец, — госпожа Чэнь слегка прищурила узкие глаза, уносясь мыслями в прошлое. — Любил щеголять в ярких, приметных одеждах, говорил изысканно, да и монетой не был обделен... Но, сами понимаете, приличие велит соблюдать дистанцию между мужчиной и женщиной. Мне довелось увидеть его всего дважды, так что ведаю я малым.

Она прикусила губу, затравленно огляделась по сторонам и, убедившись, что в комнате никого нет, умоляюще прошептала:

— Молю, господин, снизойдите до несчастной! Пусть я... пусть я нарушила женскую добродетель, но у меня и в мыслях не было лютовать. Я не душегубка какая-нибудь, чтобы жизни людей лишать.

Лу Ли пропустил её мольбы мимо ушей, сосредоточившись на главном:

— Упоминал ли Мяо Фан, откуда он родом? Если нет, то каков был его выговор? Заметили ли вы какие-то пристрастия в еде, привычки, жесты?

— Откуда родом... нет, не говаривал. Да и говор у него был чудной, смешанный — вроде как северный, а вроде и с южной хрипотцой. Из пристрастий... О, он превосходно разбирался в дарах моря! Знал в них точную меру и ел с великим удовольствием.

«Значит, выходец из приморских краев?»

Лу Ли пристально вгляделся в собеседницу.

— Что ещё?

Госпожа Чэнь лишь покачала головой:

— Право слово, больше ничего вспомнить не могу. Он ведь пробыл у нас совсем недолго.

— Помимо серебра, он оставил вам какие-нибудь вещи?

— Нет, ничего.

— Расскажите о его отъезде, — Лу Ли слегка прищурился. — Важна любая мелочь, которую сумеете припомнить. В каком состоянии он уезжал? Что наказывал перед уходом?

— Уходил он в великой спешке. Хворь ещё до конца не отступила, лицо у него было бледным, с синевой, а шаги — неверными, шаткими. Перед тем как тронуться в путь, он заглянул к нам, проведал Ван Фу... — Госпожа Чэнь вдруг встрепенулась, её глаза блеснули. — Вспомнила! Кое-что он всё же оставил!

Зрачки Лу Ли сузились.

— И что же?

— Он оставил письмо и парчовый мешочек. Велел Ван Фу через месяц отправить их на заставу Дашань, что граничит с уездом Шаньян, человеку по имени Хоу Син. — Госпожа Чэнь поднялась со своего места. — Мяо Фан щедро нас одарил за заботу. Письмо с мешочком мы отослали в срок, но старик тогда был сам не свой, мыслями где-то далеко... Уходя, он обронил деревянную дощечку. Сейчас принесу, поглядите.

Изрядно покопавшись в сундуке со старым платьем, женщина наконец извлекла оттуда небольшую дощечку и протянула её юноше:

— Деревянная, безделица копеечная, зато какая тонкая резьба! Работа уж больно приметная, оттого я её не выбросила и не продала...

Лу Ли принял дощечку. На ощупь она оказалась твердой, угольно-черной, из какого дерева — не разобрать. В длину три цуня, в ширину чуть больше одного, в толщину же — всего три фэня. Края её были забраны в изящную золоченую рамку, сверху и снизу красовались завитки водных облаков, а посередине золотым лаком выведена древняя печать: два иероглифа «Облачный Пронзатель».

Поверхность блестела благородным глянцем. Лу Ли осторожно провел ногтем — ни царапины, а если легонько щелкнуть по ней, раздавался чистый, едва уловимый звон, схожий со звучанием драгоценного нефрита.

Вещь явно была непростой.

Лу Ли сжал дощечку в кулаке. Дерево приятно грело ладонь, словно напоминая: он оказался в самом центре хитросплетения тайн, и лишь распутав этот клубок, он сможет разогнать сгустившийся туман.

— Что-нибудь ещё помните?

— Нет, более ничего на ум не идет.

Глубоко вздохнув, Лу Ли приподнял черную дощечку.

— Эта находка имеет прямое отношение к делу. Я заберу её как вещественное доказательство для уездной управы.

Госпожа Чэнь поспешно закивала:

— Забирайте, господин, забирайте! Но как же быть со мной...

— Ждите решения, — бросил Лу Ли и, смерив её холодным взглядом, вышел вон.

Поскольку улик набралось предостаточно, дядя Чжан вместе с присланными уездными стражниками на месте составил протокол и зафиксировал показания. Люй Саня и госпожу Чэнь под конвоем увели в уездную темницу, а Лу Ли в сопровождении Сяо Мэна и Шэнь Ваньша отправился обратно в деревню.

Всю дорогу Сяо Мэн так и сиял. Он то вовсю нахваливал отца — «Ну и силен же батюшка!», то восхищался сообразительностью названого брата — «А ты, гэгэ, просто светлая голова!». На радостях он принялся увлеченно пересказывать Шэнь Ваньша, как Лу Ли проводил вскрытие. Сам Сяо Мэн при этом не присутствовал — у тела покойного тогда находился лишь его отец, дядя Чжан. Однако последний, радея о блестящем будущем племянника, не скупился на подробности в беседах со стражниками и уездным помощником судьи, так что до ушей Сяо Мэна эти истории дошли во всех красках.

К тому же юноша не стеснялся присочинять от себя всякие жуткие и леденящие душу детали. Шэнь Ваньша слушал его разинув рот, а под конец, не на шутку взволнованный, уцепился за рукав Лу Ли и взмолился:

— В следующий раз, как пойдешь покойников осматривать, непременно зови меня с собой! Наш молодой граф теперь твой верный спутник! Требуй всё, что душеньке угодно, исполню вмиг! Уговор один — не гнать меня взашей и не ворчать!

Сяо Мэн тут же поддакнул:

— И меня, меня тоже! Гэгэ обещал!

Устав от их назойливых уговоров, Лу Ли вздохнул:

— Хорошо. Если обстоятельства позволят, возьму обоих.

Довольные приятели радостно загомонили и принялись о чем-то шептаться, то и дело бросая на Лу Ли восторженные и полные почтения взгляды.

Тут он лишь прижал ладонь ко лбу и мысленно вздохнул.

Этой ночью Лу Ли спал неспокойно. Ему грезились не призраки прежнего хозяина этого тела, а его собственная семья из далекого современного мира — любящие родители и старший брат.

Только во сне они были суровы и наперебой корили его за вчерашний поступок.

Отец говорил грозно:

— Запомни раз и навсегда: преступивший закон остается преступником. Содеявший зло должен понести наказание. Как ты мог пойти на сделку и торговаться с правосудием?

Мать качала головой с укоризной:

— Сынок, если тебе требовались сведения от этой женщины, нужно было искать иные пути. Обещать ей свободу от кары в обмен на признание — недопустимо. У тебя нет на то власти, да и как ты собираешься отвечать перед собственной совестью, если завтра случится непоправимое?

Брат вторил им, положив руку ему на плечо:

— Здесь ты предоставлен самому себе. Никто не одернет тебя, никто не предостережет. Ты обязан сам выстроить для себя внутренний рубеж, переступать который нельзя ни при каких обстоятельствах. Ты ведь судебный эксперт! Наша стезя — беспристрастно искать истину среди мертвых тел, распутывать преступления и даровать покой безвинно убиенным. Это строгая, благородная наука. Храни верность принципам и не позволяй гордыне затуманить твой разум.

Лу Ли резко распахнул глаза, пробуждаясь от кошмара. На прикроватном столике тускло поблескивала черная дощечка, отдавая могильным холодом при прикосновении.

Он сел, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом. Сердце испуганно колотилось в груди.

«Неужели я... действительно оступился?»

Мысли роились в голове, прогоняя остатки сна. Не в силах больше оставаться в постели, Лу Ли поднялся на рассвете и вышел на улицу. Он шел куда глаза глядят, пока ноги сами не вывели его к подножию раскинувшихся вдали гор.

В уезде Гуань повсюду высились пики, и усадьба семейства Лю находилась совсем недалеко от первых круч. Посмотрев на серое, затянутое дымкой предрассветное небо, Лу Ли рассудил, что торопиться ему сегодня некуда, а прогулка по склонам поможет развеяться.

Купив у торговца у дороги парочку дымящихся мясных баоцзы, он на ходу позавтракал и неспешно двинулся вверх по извилистой тропе.

Дорога сужалась, забирая круто вверх среди вековых деревьев, окутанных белесой дымкой. У подножия еще зеленела листва, но чем выше он поднимался, тем ощутимее становился холод. К середине подъема сквозь хвою начали проступать первые островки слежавшегося снега.

Однако от быстрой ходьбы кровь разбежалась по жилам, и Лу Ли ничуть не замерз. Он лишь погрел ладони дыханием и продолжил путь.

Морозный воздух проникал в самую грудь, оседая на легких кристальной чистотой. Дышалось на удивление легко, и туман, застилавший доселе разум, начал постепенно рассеиваться.

Разве могли родные, оставшиеся в другом мире, осуждать его на самом деле? Конечно нет. Они любили его больше жизни и желали лишь одного — чтобы он уцелел в этой чужой эпохе. Тот сон был лишь отражением его собственного чувства вины, терзавшего душу.

Подтолкнуть преступника к признанию обещанием поблажки — прием вполне законный, если цель благая. Беда крылась в другом: его собственная воля дала слабину.

Выросший под крылом заботливой семьи, он не знал суровых невзгод и никогда не нес груза настоящей ответственности. Оказавшись здесь в одиночестве, он до смерти перепугался, хотя упрямство не позволяло ему признаться в собственной слабости.

Ему отчаянно хотелось стать сильнее, вершить правосудие и не зависеть ни от чьей воли. Но именно поэтому следовало четко очертить круг нерушимых правил. Понять раз и навсегда: на что он имеет право, а на что — нет. Где та черта, которую посторонний переступит не задумываясь, но у него самого не поднимется нога? В этом вопросе малодушию не было места.

Нельзя потакать собственным прихотям. Но когда дело касается мертвых, взывающих об отмщении, он обязан задействовать любой законный способ, чтобы докопаться до истины!

Лу Ли поднялся на самую вершину и шумно выдохнул, глядя на открывающиеся просторы.

Теперь туман в его голове рассеивался окончательно. Он понял, куда ему держать путь. Не изменять себе, хранить чистоту помыслов и шаг за шагом копить силы, чтобы твердо стоять на этой земле!

Горная дымка медленно плыла над заснеженными склонами. Застывший в зимнем безмолвии лес казался сказочным царством.

Любуясь этой величественной панорамой, Лу Ли краем глаза приметил притаившееся среди скал крошечное святилище.

Ноги сами понесли его туда. Внутри маленького, уединенного храма обитал лишь один старый монах, поддерживавший здесь безукоризненную чистоту. На возвышении восседал Бодхисаттва. Окруженный безмолвием, он застыл в изящной мудре, а лик его лучился столь глубоким состраданием, словно он был готов укрыть своей милостью каждую мятущуюся душу в Поднебесной.

Глаза Лу Ли неожиданно затуманились, и по щекам его беззвучно покатились слезы.

С великим благоговением он опустился на колени перед алтарем, сложил ладони в молитвенном жесте и склонил голову до самой земли.

Он клялся жить достойно, приносить пользу этому миру и беззаветно следовать выбранной стезе уцзо — раскрывать тайны ушедших, обличать палачей и беречь крупицы знаний.

Он сбережет себя ради того, чтобы разгадать тайну гибели родителей прежнего владельца его тела и даровать покой их душам...

«... Я со всем справлюсь здесь, не пропаду. Милосердный Бодхисаттва, умоляю, защити моих родных в том, далеком мире, ниспошли им мир и долгие годы счастья».

«Отец... Мама... Брат...»

Хоть им больше не суждено свидеться, их мудрые заветы навсегда запечатлелись в его сердце. И эта тихая, согревающая душу родительская любовь станет для него тем щитом, что поможет выстоять среди бурь неведомой эпохи.

Старый монах в углу размеренно ударял по деревянной рыбе, тихо бубня священные сутры. Этот монотонный звук плыл под сводами храма с незапамятных времен, унося с собой все мирские невзгоды и очищая помыслы.

Поднявшись с колен, Лу Ли ощутил необычайную легкость. Взгляд его прояснился. Он отвесил монаху вежливый поклон, опустил несколько монет в ящик для подношений и, стараясь не нарушать умиротворяющей тишины, тихо покинул святилище.

Монах, прикрыв глаза, проводил его едва заметным кивком и тихо вздохнул:

— Амитабха...

Уезд Гуань лежал на юго-западе империи, где круглый год царила сырость, а снегопад в зимнюю пору почитался за великое чудо. Коль уж ему повезло застать укрытые белым покрывалом склоны, стоило задержаться подольше и налюбоваться редкой красотой, прежде чем возвращаться в долину.

Побродив еще немного по тропинкам, Лу Ли почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и замер: поодаль, робко перебирая лапами по снегу, за ним следовал крошечный, белый как первый снег щенок.

Юноша присел на корточки, призывая зверька подойти ближе:

— Ух ты, какой храбрец. Мороза совсем не боишься? Чего же ты увязался за мной?

Малыш остановился в трех шагах от него. Смешно топорща уши, он выгнул спину, уперся лапками в наст и, грозно оскалив крохотные зубки, зарычал тонким, совсем не страшным голоском.

Сквозь свалявшуюся жесткую шерсть проглядывали ребрышки — бедняга явно недоедал в эти суровые голодные месяцы.

Лу Ли пошарил в рукаве, достал оставшийся с утра баоцзы и бросил его на снег:

— Держи, больше у меня ничего нет... А на меня зубы не точи — маловат еще со мной тягаться.

Щенок опасливо приблизился, обнюхал угощение, недоверчиво зыркнул на человека и, поудобнее перехватив зубами теплую булку, припустил в кусты.

Лу Ли с улыбкой отряхнул ладони и проводил пушистый комок взглядом. Когда шуршание в зарослях стихло, он повернулся, собираясь начать спуск.

Но день, казалось, твердо решил испытать его на прочность. Стоило ему подойти к крутому обрыву, как внимание привлекло нечто странное. На уступе внизу лежал человек.

Это был рослый мужчина в темных, почти черных одеждах. Он лежал раскинув руки в сугробе, который сильно примялся от его падения. Снежные хлопья медленно опускались на его воротник и полы халата, но он даже не пытался их стряхнуть.

Почуяв неладное, Лу Ли сделал несколько шагов к краю. Человек не шевелился, а рядом с его головой на девственно-белом снегу расплывалось багровое пятно. Издали невозможно было разобрать, бьется ли еще в нем жизнь.

«Неужто сорвался сверху?»

Медлить было нельзя. Подхватив полы длинного халата, он торопливо бросился вниз по склону — человеческая жизнь была превыше всего.

http://bllate.org/book/34752/4438962