Готовый перевод The Rebirth of the Detested Gloomy Shou / Смерть лебедя, рождение феникса: Глава 20

Ледяной ветер тихонько дребезжал оконными рамами. Снег, густо валивший в ночь зимнего солнцестояния, падал бесшумно, и его мягкий шорох тонул в завывании вьюги.

Я чувствовал, как переменился настрой Линь Чжунтаня, ощущал небывалую вольность в каждом его прикосновении. Прежде я бы без колебаний оттолкнул его, но теперь не смел.

Помедлив, я несмело ухватился за полу его халата и тихонько угукнул.

Взгляд Чжунтаня мгновенно потемнел, а пальцы, сжимавшие мою щеку, напряглись. Я поморщился от боли, но тут же поспешил расслабить лицо — испугался, что гримаса сделает меня еще более невзрачным.

В следующее мгновение он отпустил меня и двинулся к краю постели, намереваясь встать. Охваченный внезапной паникой, я уцепился за его широкий рукав.

— Куда ты?

— Никуда. Ложись спать, — отозвался Чжунтань, даже не повернув головы.

Я рванулся вслед за ним, приподнялся на постели и, выпустив рукав, крепко обнял его со спины за пояс.

— Таньшэн...

Будь у меня выбор, я бы никогда не ступил на этот путь.

— Помоги мне... Я согласен. Даже на... на это.

С трудом переведя дыхание, я наконец выдавил из себя эти постыдные слова.

Юноша, которого я так отчаянно сжимал в объятиях, незаметно для меня самого перерос ту пору, когда мы впервые встретились. В свои тринадцать он казался сущим ребенком, теперь же в его осанке и чертах проступала зрелая мужская стать. Но он по-прежнему оставался безупречным — утонченным, статным, исполненным благородного изящества. Я безумно завидовал ему. Больше всего на свете мне хотелось стать таким, как он. И больше всего на свете я понимал, что это невозможно.

Чжунтань долго молчал, прежде чем слегка повернуть голову. Под его пристальным взглядом я невольно разжал пальцы. Не успел я опомниться, как его руки подхватили меня, отрывая от постели, и понесли к письменному столу. Ошеломленный, я оказался усажен прямо на холодную столешницу.

Я попытался соскользнуть вниз, но его ладонь тяжело легла мне на поясницу, прижимая к месту.

— И как же ты хочешь, чтобы я тебе помог? — тихо спросил Чжунтань, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось моей кожи.

От этого положения веяло смутной, пугающей опасностью. Я растерянно огляделся по сторонам, а затем вновь заставил себя посмотреть на юношу перед собой.

— Я... я не знаю. Но ведь ты что-нибудь придумаешь, правда?

Услышав его тихое согласие, я почувствовал, как сердце радостно подпрыгнуло в груди. Но Чжунтань добавил:

— Способ есть. Но уверен ли ты, что готов пойти на то, о чем только что говорил?

Я понимал: он дает мне последний шанс передумать. Передо мной лежали два пути. Первый — притвориться, будто ничего не случилось, и сохранить прежнее зыбкое перемирие. Второй — шагнуть в неизвестность, на дорогу, откуда уже не будет возврата и где во тьме невозможно разглядеть, что ждет впереди.

Я крепко закусил губу, колеблясь, но уязвленное самолюбие и жажда признания в конце концов перевесили все остальное.

Заметив мой согласный кивок, Чжунтань окончательно помрачнел, его лицо превратилось в бесстрастную маску. Медленным движением он потянул за завязки моего исподнего. Не смея смотреть на это, я поспешно отвернулся.

Как только ночной холод коснулся обнаженной кожи, меня забила крупная дрожь. Но то, что произошло в следующее мгновение, испугало меня куда сильнее.

Из горла вырвался несдержанный, слишком громкий вскрик. Испугавшись, что нас могут услышать ночующие за стеной Цинцю и Байчи, я судорожно зажал рот ладонью.

"Как Чжунтань мог вести себя столь бесстыдно, столь дерзко? — билась в голове паническая мысль. — И где — на письменном столе! За которым занимаются священными книгами! Разве можно творить подобное в таком месте?.."

Тогда я еще не знал, насколько жестокой бывает близость. Она позволяет чужаку беспрепятственно вторгаться в твою жизнь, подчиняя себе саму твою плоть. Люди сплетаются телами, подобно диким зверям, начисто забывая о стыде, чести, приличиях и самом времени.

— Таньшэн... Линь Чжунтань... — сквозь слезы лепетал я, пытаясь оттолкнуть его, но он лишь крепче перехватил мои запястья.

Грубо, почти яростно он давал мне понять, какова цена моего выбора.

До смерти напуганный, я беззвучно плакал, кусая губы, и лишь жалобно умолял его остановиться.

Все, что происходило дальше, слилось в сплошной туман. Помню лишь, как Чжунтань наконец бережно перенес меня обратно на постель. Одной рукой я судорожно запахивал растерзанные одежды, а другой — размазывал по щекам соленые слезы.

Он не спешил отпускать меня, усадив к себе на колени. После всего случившегося его губы казались лихорадочно-алыми. Он молча разглядывал мое заплаканное лицо, а затем мягко коснулся пальцами влажной щеки.

— Тебе все еще нужна моя помощь? — спросил он. Его голос звучал так ровно и буднично, словно это не он только что творил со мной все эти безумства.

Я сильнее стиснул пальцами ткань халата, все еще ощущая на коже влажные, горячие следы недавней ласки.

— Нужна, — едва слышно выдохнул я.

В его взгляде промелькнуло нечто настолько сложное и глубокое, что я вновь не сумел разгадать его чувств. Я лишь робко потянул его за край рукава:

— Таньшэн...

Он отвел глаза. Молча поднявшись, он привел в порядок раскиданные по столу свитки, расправил чистый лист рисовой бумаги и уложил его передо мной.

— Угадать вопросы для императорского экзамена не так уж сложно, — заговорил он, растирая тушь. — Достаточно понять логику наставников. Если ты слово в слово заучишь то, что я напишу, позорное последнее место тебе точно не грозит.

Договорив, он взялся за кисть.

Я всегда знал, что он умен, но лишь сегодня в полной мере осознал бездонную пропасть между нами. Чжунтань был изрядно пьян, его пальцы слегка подрагивали, но кисть двигалась уверенно, выводя иероглиф за иероглифом без единой помарки. Одно эссе сменяло другое, мысли лились свободно и стремительно. За считанные лучины он набросал три великолепных рассуждения.

Закончив третье, он на секунду замер, нахмурившись.

— Нет, слишком сложно, — пробормотал он себе под нос и, безжалостно смяв исписанный лист, швырнул его на пол. Затем взял новый и начал все сначала.

Завороженный его уверенными движениями, я совсем забыл о недавнем потрясении и лишь молча наблюдал за работой. Время текло незаметно. Когда за окном глухо звякнула стража, возвещая о наступлении глубокой ночи, Чжунтань наконец отложил кисть. К тому моменту я окончательно выбился из сил и полусонно привалился к его плечу.

Стук подставки для кисти о стол заставил меня на мгновение встрепенуться, но веки тут же снова налились свинцом.

Вдруг губ коснулось мягкое, влажное тепло. Кое-как разомкнув ресницы, я увидел лицо Чжунтаня совсем близко — он целовал меня, нежно и бережно. Сонный разум отказывался понимать, к чему был этот поцелуй, и я послушно погрузился в темноту.

***

После окончания третьего экзамена я пребывал в каком-то оцепенении. До последнего момента я сомневался в обещаниях Чжунтаня, но, когда развернул экзаменационный свиток, едва не лишился дара речи. Вопросы совпали один в один.

Едва покинув учебный зал, я со всех ног бросился к его покоям.

Он освободился раньше и теперь лениво наблюдал, как Цинцю и Байчи пакуют вещи. В Императорской академии объявили каникулы, впереди нас ждали две недели отдыха.

Завидев меня на пороге, Чжунтань понимающе улыбнулся.

— Мне тут давеча поднесли редкий свиток с зимней сливой мэйхуа. Пройди в комнату, взгляни.

Стоило мне переступить порог его личных покоев, как он бесшумно вошел следом и притворил дверь.

— Все совпало! Я слово в слово переписал твои тексты. Как думаешь, дяньсюэ не заподозрят неладное? Вдруг они поймут, что мне не под силу написать такое? — взволнованно зашептал я.

— Не глупи, — Чжунтань покачал головой. — Работы внешних палат в этот раз проверяют Сюй-дяньсюэ и Чжао-дяньсюэ из внутренних палат. Они тебя не знают и никогда не слышали твоих ответов. К тому же я намеренно упростил слог — этот текст хорош, но на шедевр каллиграфии и ученой мысли явно не тянет.

Его уверенность подействовала на меня отрезвляюще, тревога наконец отступила.

Все вышло в точности так, как он предсказывал. Когда вывесили экзаменационные списки, никто и бровью не повел. Мое имя поднялось на десять строчек вверх. Казалось бы, сущая мелочь, но дяньсюэ впервые посмотрели на меня без привычного разочарования.

Они наивно полагали, будто этот скромный успех — плод моих бессонных ночей над книгами. Им и в голову не могло прийти, какой ценой я купил эту милость.

Ослепленный фальшивым блеском, я не понимал, что торгую собственной душой ради мимолетного признания. Почувствовав сладкий вкус победы, я уже не мог остановиться — мне хотелось большего.

Для этого я проводил у Чжунтаня все свободное время. Мы стали неразлучны, и наши частые встречи в конце концов вызвали подозрения даже у простодушного Лянцзи.

— Молодой господин Чунь, вы в последнее время совсем перестали ночевать у себя, — как-то вечером заметил слуга, укладывая постель.

Его слова заставили меня вздрогнуть, но я быстро взял себя в руки и небрежно бросил:

— Ты же знаешь, Таньшэн помогает мне с учебой. Скоро новые экзамены.

Заметив, что Лянцзи собирается возразить, я поспешил пресечь расспросы:

— Ну все, хватит. Сегодня я останусь здесь. Тебе что, скучно спать одному? Ну так давай поболтаем.

Раньше, еще в поместье Линь, я часто страдал бессонницей и заставлял его развлекать меня разговорами до самого рассвета. Лишь сейчас, оказавшись в Императорской академии, я понял, как давно мы не сидели вот так, запросто.

Лянцзи притащил низкую скамеечку, устроился у изголовья моей постели и долго, внимательно разглядывал меня.

— Молодой господин Чунь, мне кажется... вы как-то изменились.

— Люди взрослеют, глупый. Мне скоро исполнится восемнадцать, — уклонился я от прямого ответа.

— Да нет же, я не про годы! — Лянцзи отчаянно замахал руками, пытаясь подобрать слова, отчего его круглое лицо смешно сморщилось. Но выразить смутное предчувствие он так и не сумел.

Не желая продолжать этот скользкий разговор, я перевел тему:

— Лучше расскажи мне про свое детство в деревне. Помнишь, как ты ловил цикад?

В отличие от меня, Лянцзи рос в любви и тепле. Воспоминания о тех годах всегда приносили ему искреннюю радость. Глядя на его сияющее лицо, я и сам невольно улыбался, чувствуя, как отступает ночная тревога.

Однако сегодня его бесхитростные рассказы не находили отклика в моей душе. Я слушал вполоборота, то и дело уносясь мыслями далеко отсюда.

Несколько дней назад я отправил письмо с результатами экзаменов в семейное поместье. В ответном послании матушка мягко намекнула, что отец остался недоволен моим скромным успехом и ждет от меня куда большего рвения.

Я прекрасно знал честолюбивые помыслы отца. Ему был нужен сын, чье имя гремело бы на всю столицу своей ученостью и талантами. Сын вроде Линь Чжунтаня.

Не прошло и двух лет с тех пор, как Чжунтань прибыл в столицу, а его имя уже стало притчей во языцех среди высшей знати. На недавних торжественных молениях сам наследный принц пригласил его исполнить священные мелодии на цине.

С того дня «Ода царю Вэню» в его исполнении разнеслась по всей Поднебесной. Царь Вэнь стоял у истоков нашей великой Бэйской династии, и за века бесчисленные поэты слагали в его честь хвалебные оды. Но все они казались блеклыми, лишенными величия, приличествующего основателю государства. Музыка же Чжунтаня, в которой не было произнесено ни единого слова, обладала невероятной силой. Под перебор струн перед глазами слушателей оживали картины былых сражений: казалось, будто золотые верители покидают врата дворца феникса, а закованная в железо конница окружает далекие рубежи. В этих звуках со всей очевидностью являлся сам грозный и величавый облик покойного государя.

На предстоящий праздник Середины осени Чжунтань уже получил именное приглашение к императорскому двору. Он стал единственным юношей без официального чина, удостоенным чести присутствовать на царском пиру, едва переступив порог совершеннолетия. На фоне его ослепительного триумфа мои жалкие успехи на экзаменах казались ничтожной пылью.

— Молодой господин Чунь? — негромкий голос Лянцзи выдернул меня из пучины завистливых мыслей.

Я растерянно моргнул и виновато улыбнулся:

— Прости, я немного задумался. О чем ты говорил?

— Ничего страшного. Вы, должно быть, очень устали. Ложитесь спать, а я принесу свежей теплой воды для умывания и пойду к себе.

На душе сделалось невыразимо тоскливо. Я крепко сжал его огрубевшую ладонь:

— Лянцзи... Как только сдадим все экзамены и начнутся дни отдыха, мы обязательно выберемся за город. Погуляем среди холмов, идет?

Слуга радостно и часто закивал.

Время пролетело стремительно, точно послушный конь. Настал день моего восемнадцатилетия. В этот раз Чжунтань пришел за мной сам. Уведя меня прочь из душных стен академии, он нанял лодку, и мы отправились на прогулку по ночной глади Нефритового озера. На судне не было ни души — лишь старый лодочник на корме да мы двое под прохладным звездным небом.

http://bllate.org/book/34746/4533455