Готовый перевод Return to the Tyrant's Grasp / Возвращение к тирану: Цена предательства: Глава 12

Цинь Ли только что взошел на трон и был занят зачисткой остатков партии прежнего режима. На его долю выпало бесчисленное множество важнейших государственных дел: то ли он был слишком занят и у него не хватало времени, то ли из каких-то соображений намеренно держал Се Линьчуань в стороне, но так или иначе, тот уже несколько дней подряд жил в боковом дворе, так и не увидев Цинь Ли.

Боковой дворец был просторным, с резными балками и расписными стропилами. Во дворах спереди и сзади росли густые заросли брусники и лавра, а на балках галерей висела доска с четырьмя иероглифами «Богатство и изобилие в нефрите и золоте», написанными собственной рукой императора Цзинчжао из предыдущей династии.

Из-за своего положения Се Линьчуань не мог покидать боковой дворец и был вынужден слоняться по двору.

Куда бы он ни направлялся, он всегда ощущал на себе пристальные взгляды одной-двух пар глаз, следовавших за ним по пятам. Стоило ему обернуться, как он видел лишь маленьких евнухов, изображавших уборку.

Все они были незнакомыми лицами — судя по всему, новый хозяин сменил во дворце штат и набрал новых людей.

Оставалось лишь гадать, сколько из них были шпионами, подосланными Цинь Ли, а может быть, и вовсе все.

В прошлой жизни местом, где Цинь Ли посадил Се Линьчуаня под домашний арест, был двухэтажный теплый павильон — тесный, лишенный и намека на какую-либо личную жизнь.

Сама по себе долгая потеря свободы могла свести человека с ума, особенно современного человека, лишенного интернета и мобильного телефона.

Чем дольше Се Линьчуаня продерживали взаперти, тем сильнее крепла его ненависть.

В период самых напряженных отношений между ними Се Линьчуань почти не выходил из маленького павильона, запершись у окна и тупо глядя на косой луч солнца, падающий во двор.

По своему характеру он всегда был из тех, кто поддается на мягкое, но не терпит давления, а когда его переполняли обида и гнев, его нрав становился столь же непреклонным, как у тирана Цинь Ли.

Если кто-то относился к нему хорошо хотя бы на три части, он мог отплатить десятикратно — как, например, Ли Сюэхун.

Если же кто-то пытался придавить его грубой силой хотя бы на три части, он отвечал десятикратной местью — как, например, Цинь Ли.

В этой жизни он добровольно шагнул из одной маленькой тюрьки в эту большую, и хотя пока еще не избавился от контроля Цинь Ли, его душевное состояние разительно изменилось.

По крайней мере, теперь он мог свободно разминать кости во дворе — это был маленький шаг к прорыву и огромный шаг к поставленной цели.

Во дворе стоял вбитый глубоко в землю деревянный столб, к которому был подвешен мешок с песком, сшитый из двух слоев грубой ткани.

В эти дни, за исключением ограничения свободы передвижения, в еде и одежде он ни в чем не знал нужды.

Се Линьчуань каждый день наедался в боковом дворце досыта, спал сколько влезет, а наевшись и выспавшись, прогуливался по двору, чтобы ускорить пищеварение и погреться на солнышке. Заскучав, он попросил помочь ему смастерить мешок с песком для физических упражнений.

Он расстелил листок бумаги, небрежно помахал кистью, сделав несколько мазков, и нарисовал весьма абстрактный и упрощенный портрет головы, который наклеил на столб.

Се Линьчуань туго обмотал руки плотными полосками ткани, неторопливо покрутил запястьями и лодыжками, провел короткую разминку и с размаху обрушил на мешок удар кулака, отчего тот тотчас заходил ходуном.

Уборщики-евнухи во дворе очень скоро услышали череду глухих ударов, от звука которых веяло такой болью и жестокостью, что попади такое кому на тело, переломов костей было бы не миновать.

Говорили, что этот человек — некогда прославившийся своими великими заслугами Генерал Чисяо из прошлой династии, и теперь-то стало ясно, что он поистине свиреп!

Маленькие евнухи один за другим, бледные от страха, жались по углам, и их отношение к Се Линьчуаню стало еще более трепетным.

***

Солнце клонилось к закату, в Императорском кабинете.

Цинь Ли взмахом руки велел чиновникам Министерства ритуалов, обсуждавшим церемонию жертвоприношения Небу, удалиться.

Всю свою жизнь он привык к убийствам и сражениям, больше всего на свете страшась всей этой нудной придворной волокиты и мудреных изречений из уст литераторов.

Целый день слушать, как они притягивают цитаты из классики ради споров о какой-нибудь пустяковой церемонии, было куда утомительнее, чем провести день в битвах на поле боя.

Цинь Ли взял теплую пиалу с чаем, сделал большой глоток, подхватил кисть с киноварью и небрежно поставил несколько кружков на докладе, касающемся искоренения остатков прежней династии. Легонько постукивая пальцем по краю стола, он рассеянно спросил:

— Как там тот, в боковом дворце?

Он не уточнил, кого именно имеет в виду, но находившийся при нем главный евнух Ли Саньбао мгновенно уловил мысль и осторожно ответил:

— Генерал Се последние дни неизменно пребывает в боковом дворце, ведет себя тихо и благопристойно.

Благопристойно?

Цинь Ли закрыл доклад и искоса глянул на Ли Саньбао:

— Не пытался выйти наружу, связаться с внешним миром или разузнать новости?

Ли Саньбао опустил голову еще ниже в знак покорности:

— Никак нет. Генерал Се каждый день вовремя встает и трапезничает, по утрам читает книги, рисует и практикует каллиграфию, в полудня отдыхает, во второй половине дня после чаепития выходит во двор немного позаниматься, а по вечерам прогулывается, любуясь луной, после чего отходит ко сну.

Это была поистине невероятно здоровая, дисциплинированная и размеренная жизнь престарелого пенсионера, от которой его лицо даже порозовело на добрых три части.

Цинь Ли: «……»

Вроде бы это были хорошие новости, но на душе почему-то скребли кошки.

Он, император, пашет с утра до ночи без продыху, а Се Линьчуань, оказывается, преспокойно нежится в роскоши?

Брови Цинь Ли едва заметно дернулись, он тут же швырнул кисть и меморандум на стол, поднялся и широким шагом направился к выходу из тронного зала.

Едва войдя во двор бокового дворца, где обитал Се Линьчуань, он увидел его — тот был лишь в нательной белой одежде с закатанными рукавами, обнажавшими покрытые рельефными мышцами руки, и в полном потливости усердии мутузил мешок с песком, закрепленный на столбе.

Закончив комплекс воинских ударов, Се Линьчуань небрежно приподнял подол короткой рубашки и наклонился, вытирая пот. При этом обнажилась его крепкая, упругая талия, рельефно проступали восемь кубиков пресса, а глубокая линия адониса на фоне чуть участившегося дыхания уходила краем в штаны.

Его плечи были широкими и мощными, а ткань на спине пропиталась потным насквозь и плотно прилипла к телу, отчетливо очерчивая пару лопаток.

Цинь Ли, следуя за своими шагами, замер на мгновение, остановившись на месте, и лишь потом замедленным шагом ступил на территорию двора.

— А у генерала Се поистине прекрасное расположение духа.

Цинь Ли неторопливо приблизился, скользя взглядом сверху вниз по его фигуре, с ленивым видом заметив:

— Раз уж тебя поселили в моих покоях, ты все еще не забываешь упражняться в боевых искусствах? Неужто ни на секунду не выходишь из образа воина, готового броситься в бой?

Се Линьчуань обернулся на его голос, отпустил край одежды, сложил руки в кулак перед грудью и поклонился:

— Ваше Величество пожаловало.

В его манере нельзя было усмотреть особую учтивость, но не было в ней и излишнего пиетета — по крайней мере, полностью отсутствовал тот страх и трепет, с которым прочие чиновники и слуги держались перед Цинь Ли.

Словно это Се Линьчуань был здесь хозяином, а Цинь Ли — непрошеным гостем.

Последовавший за Цинь Ли Ли Саньбао бросил испуганный взгляд на лицо императора. Холодный пот градом катился по его спине, и он поспешно выступил вперед:

— Генерал Се, обращаясь к Вашему Величеству, надлежит именовать себя подданным.

Вспоминая прошлую жизнь, Се Линьчуань понимал, что даже такое явное выражение покорности вызывало у него отторжение, и он не желал произносить эти слова вслух, за что немало злил Цинь Ли, хотя вплоть до самого конца тот так ничего с ним и не сделал.

Но раз уж нынче он сам решил смягчить отношения между ними, не стоило упираться из-за какого-то обращения.

Поразмыслив, он медленно кивнул:

— Евнух Ли прав. Раз уж князь Шунь признал себя подданным, то и мне, естественно, следует поступать так же.

Уголки губ Цинь Ли, только что разгладившиеся от покладистости собеседника, снова мгновенно сжались в складку при звуке титула князя Шунь.

Потем S-W-Х-L-Z-Х взглядом, он бросил:

— Ладно, пустяки все это. Во дворе полно чиновников, которые покорны лишь на словах, а в душе затаили обиду — без тебя обойдемся, да и я не из мелочных людей.

Се Линьчуань с удивлением взглянул на него и чуть тронул губы улыбкой:

— Благодарю Ваше Величество.

Цинь Ли лениво подумал: рано или поздно он все равно заставит его добровольно признать себя подданным, так что спешить некуда.

Он сделал еще пару шагов вперед и вдруг заметил, что прислуживающие рядом служанки украдкой поглядывают на Се Линьчуаня. Его суровый взгляд скользнул по ним:

— Убирайтесь все, вы здесь не нужны.

Прислужницы и евнухи, словно получив амнистию, поспешно ретировались.

Цинь Ли повернул голову и холодно уставился на Се Линьчуаня:

— Генерал Се всегда держится в таком виде?

Се Линьчуань проследил за его взглядом, опустил глаза и одернул смятый подол одежды.

— Во время армейских тренировок никогда не обращал внимания на внешний вид. Прошу Ваше Величество простить за непристойный вид.

Услышав это, Цинь Ли был вынужден проглотить слова обратно, ведь он только что сам заявил, что не придает значения мелочам.

Когда Се Линьчуань кое-как обтер пот, привел себя в порядок и переоделся в другое платье, он заметил, что Цинь Ли пристально вглядывается в абстрактный портрет на столбе.

На рисунке красовалась круглая голова, брови торчали домиком, два маленьких кружочка изображали злобно вытаращенные глаза, носа не было вовсе, лишь одна линия рта загибалась вниз, а взлохмаченные завитки на макушке, по всей видимости, символизировали волосы — в общем, это была уморительная физиономия человека в гневе, так и просившегося получить пощёчину.

Цинь Ли прищурился и ткнул пальцем в рисунок:

— Что за чудовище ты здесь изобразил? Мастерство живописи генерала Се и впрямь вызывает лишь содрогание — отдай такое кому даром на улице, и то никто не возьмет.

Про себя Се Линьчуань подумал: уж кто бы говорил про неумение рисовать, раз сам Цинь Ли не способен даже на каракули, а еще имеет наглость критиковать его чутье художника! Это между прочим называется передать суть, отбросив форму.

С абсолютно невозмутимым видом он ответил:

— Это небольшая хитрость, которой мы обучаем солдат в армии, не стоит и упоминания. Рисуешь воображаемого врага в качестве мишени, чтобы воинам легче и задорнее было отрабатывать удары, и боевой дух сразу взлетает до небес.

— Воображаемого врага? — переспросил Цинь Ли, подозрительно переводя взгляд с абстрактной мазни на Се Линьчуаня, и медленно нахмурился. — Неужели воображаемый враг генерала Се — это я?

Се Линьчуань небрежно обронил:

— С чего бы это? У Вашего Величества серебряные волосы, а здесь черные — так, взял кисть от нечего делать.

Цинь Ли помолчал немного, но так и не уловил на его лице ни малейшего признака вины, после чего отвел глаза:

— Будем считать, что у тебя не хватило бы наглости так открыто оскорблять меня.

С чего бы ему выглядеть столь уродливо?

Сделав шаг, он вдруг засомневался: рисунок-то выполнен тушью, разве в нем мог быть какой-то иной цвет, кроме черного?

Он резко развернулся, но было уже поздно — Се Линьчуань стремительным движением сорвал портрет со столба и разорвал в клочья.

Закончив с этим, Се Линьчуань подошел к нему и, заметив застывшего у дверей императора с переменчивым выражением лица, неторопливо произнес:

— Сущая безделица, недостойная внимания. Ваше Величество — монарх великодушный, полагаю, не станет из-за этого сердиться.

Цинь Ли: «……»

В конце концов Цинь Ли не произнес ни слова, лишь бросил на него сердитый взгляд и вошел в дом.

В комнате, несмотря на раннюю весеннюю оттепель и пронзительный холод за окном, стояли жаровни с лучшим серебряным древесным углем, который не давал ни дыма, ни гадости, наполняя помещения мягким теплом.

Цинь Ли направился прямиком в кабинет слева, взглянул на недочитанную книгу, оставленную Се Линьчуанем на столе — то были самые заурядные исторические хроники, а затем бегло пролистал его почерк.

Каллиграфия Се Линьчуаня, как и его аура, казалась внешне сдержанной, но скрывала в себе острые, как клинок, штрихи.

Перелистав множество страниц, Цинь Ли так и не нашел к чему придраться, пока его взгляд не упал на листок со свежими, широкими и обладающими особым стилем строчками: Должно быть, небожитель допьяна пьян, вихрем белые туки рвет в клочья.

Цинь Ли задержал взгляд на этих стихах, после чего медленно перевел его на Се Линьчуаня и многозначительно произнес:

— Находясь здесь, генерал Се все еще не может забыть своего прежнего господина.

http://bllate.org/book/33342/4095933