Готовый перевод Sour Plums: Day and Night Dreams / Кислая слива: Сквозь годы и печали: Глава 13

Шии простоял под серебристым абрикосом целый день, до самого заката, который окрасил опавшую листву на земле в кроваво-красный цвет, но тот маленький господин в шерстяном пальте больше так и не появился.

Эту дорогую перьевую ручку он всё это время бережно прятал, но ей так и не довелось пригодиться.

Потому что он не знал, что написать, не знал, куда её отправить, и даже не имел понятия, где именно в Столице живёт Синь Чжи.

Та слива была невероятно сладкой — настолько сладкой, что много лет спустя, когда ему доводилось пробовать самые разные сладкие фрукты, все они казались ему пресными и безвкусными.

Тот короткий отрезок времени, похожий на краденую жизнь, оборвался вместе с уходом Синь Чжи.

Дни снова вошли в привычное русло: монотонные, тихие, наполненные едва уловимой, неописуемой тоской.

Шии оставался всё тем же Шии: каждый день работал, заботился о младших брате и сестре и среди трещин самой жизни с трудом черпал крупицы знаний.

Лишь изредка, собирая опавшие листья серебристого абрикоса или замечая что-нибудь диковинное, он невольно вспоминал того мальчика с каштановыми кудрями и глазами, похожими на гладкое стекло.

Он думал, что такие люди, пожалуй, похожи на порыв ветра — пронесутся мимо и исчезнут, ни за что не задерживаясь ни ради кого.

Имя обрело законную силу

Восемнадцать лет, разгар лета.

По спине юноши струился пот, пропитывая насквозь выцветшую старую майку. Шии сжимал в руке тонкий лист бумаги, до боли впиваясь пальцами.

Это было извещение о зачислении в столичный университет из числа ключевых.

Красная печать походила на языки пламени — она жгла ему глаза, но в то же время согревала единственную искру надежды, теплившуюся в его тусклой восемнадцатилетней жизни.

Он почти отчётливо представлял себе дорогу, ведущую в широкий мир, которая вот-вот проступит перед глазами:

Чистые классы с прозрачными стёклами, бесконечные книги в библиотеке и… тот мальчик из воспоминаний, который, возможно, тоже сейчас в Столице.

Шии бегом вернулся в приют, тяжело задыхаясь, а сердце колотилось в груди, словно боевой барабан — ему так хотелось первыми поделиться этой новостью с мамой Ху.

В кабинете заведующей скрипел вентилятор, но он был не в силах разогнать летнюю духоту.

Мама Ху взяла извещение, долго рассматривала его сквозь очки для чтения, оглаживая пальцами края бумаги, и на её лице сперва расцвела искренняя улыбка, в которой смешались удивление и гордость:

— Хороший мальчик! Шии, ты действительно не подвёл! Это же ключевой университет в самой Столице!

Но эта улыбка быстро угасла, как круги на воде от брошенного камня: когда рябь разошлась, обнажилось глубокое, давящее бессилие.

Шии отчётливо заметил, как в глубине глаз мамы Ху мелькнуло мимолётное, невозможное скрыть замешательство — такое выражение её лицо принимало всегда, когда кто-то из детей заболевал и требовались дополнительные расходы, или когда в конце года баланс сходился с убытком.

Её губы беззвучно подвигались, помолчав с полминуты, она тяжело вздохнула, перевела взгляд на хрупкие плечи Шии, и голос её прозвучал глухо:

— Эх, Шии, в этом году ты уже совершеннолетний…

Эти слова прозвучали как ушат ледяной воды, погасивший только что разгоревшуюся в груди надежду.

Он поднял глаза на маму Ху, но та отвела взгляд, уставившись на запертую бухгалтерскую книгу на столе, где были записаны скудные расходы приюта.

Шии всё понял в тот же миг.

Совершеннолетие — это вовсе не медаль за взросление, а холодная черта.

Оно означало, что он больше не ребёнок, которого приют обязан содержать изо всех сил, что у сиротского дома едва хватает ресурсов справляться даже с тем бременем, которое едва удавалось удерживать.

Столичная плата за обучение, расходы на проживание и еду для места, где даже повседневные траты рассчитывались до последней монеты, станут той самой последней соломинкой, что сломает спину верблюду.

Он не мог и не смел позволить и без того еле волочившему ноги приюту взвалить на себя это тяжёлое бремя ради повзрослевшего ребёнка.

Чем выше надежда, тем больнее падать — он уже давно научился не тешить себя иллюзиями о том, до чего не дотянуться.

В комнате стояла такая тишина, что был слышен лишь шум вентилятора. Шии так и стоял на месте, храня молчание.

Глядя на профиль мамы Ху — она хотела что-то сказать, но в конце концов лишь сжалась от немого отчаяния, — он тихо произнёс:

— Мама Ху, я не поеду.

Мама Ху в изумлении подняла голову, в её глазах промелькнула вина и жалость, но в конце концов она так ничего и не добавила.

Шии протянул руку, забрал извещение, больше не взглянув на него, и лишь опустив голову, медленно принялся рвать бумагу, несущую в себе все его мечты, — сначала пополам, потом на четыре части, на восемь…

Пока она не превратилась в горстку обрывков, которые уже невозможно было сложить воедино. Обрывки бумаги сыпались сквозь пальцы, напоминая маленький безмолвный снегопад.

— Этот университет… кажется, в нём тоже нет ничего особенного, — негромко сказал он, словно убеждая маму Ху, но больше самого себя. — Я пойду поищу работу в уезде.

Шии повернулся, не позволяя маме Ху увидеть вмиг покрасневшие глаза и до боли закушенную губу.

Распрямив еще не до конца окрепшую хрупкую спину, он вышел из кабинета, а позади раздался тихий вздох мамы Ху.

Шии долго стоял под старым серебристым абрикосом во дворе, пока солнце не закатилось за горизонт, вытянув его тень в длинную тонкую полосу.

Разжав ладонь и глядя, как обрывки бумаги подхватывает ветер и разносит по земле, он тихо сказал себе:

— Ничего страшного.

Такие люди, как Синь Чжи, рождаются прямо на вершине облаков. А ему, чтобы просто твёрдо стоять на земле и жить, уже пришлось выложиться до конца.

Маленький господин, встреченный осенью тринадцатого года жизни, и их полумесячное общение казались мимолётным сном; та кисло-сладкая слива была единственной сладостью в этом сне, но сны неизбежно подходят к концу.

В том же году, в начале осени.

Шии вернулся в приют, чтобы оформить удостоверение личности. Это означало, что он окончательно распрощается с кодовым именем Шии и получит собственное, имеющее законную силу имя.

В кабинете мамы Ху по-прежнему пахло медицинскими мазями и старой бумагой.

Она достала пожелтевший словарь Синьхуа, подвинула его к нему, а в её взгляде читались ободрение и глубокая сердечная боль:

— Эх, Шии, по правилам те из детей, кого не усыновили и кто покидает приют, в основном берут мою фамилию — Ху. Посмотри сам, какое имя хочешь выбрать?

Шии не стал листать толстый словарь, перевёл взгляд через плечо мамы Ху на старое дерево серебристого абрикоса во дворе.

Ранневесенние побеги уже давно опали в конце лета, ветви и листья зеленели пышной кроной, и сквозь листву пробивались пятна пеёстрого солнечного света.

Он вспомнил, как много лет назад маленький господин по имени Синь Чжи сунул ему иностранную шоколадку — до приторности сладкую, в золотистой обёртке, похожую на вещь из какого-то иного мира.

Он съел её с величайшей осторожностью, разгладил обёртку и спрятал на самом дне жестяной коробки.

Но сейчас он помнил вовсе не вкус шоколада, а тот полуденный час расставания и пресную кислинку сливы, которую протянул ему Синь Чжи и чей сок мгновенно наполнил рот.

Ему не нужны были эти призрачные, иллюзорные вещи. Ему требовалось лишь нечто подлинное, осязаемое, та самая жизнь, которую можно ухватить руками.

Словно это дерево серебристого абрикоса: пусть почва и скудна, но весной оно способно пустить новые побеги, а летом — покрыться густой листвой.

— Мама Ху, — он отвёл взгляд, и голос его прозвучал негромко, но поразительно чётко. — Я не хочу носить фамилию Ху.

Мама Ху слегка удивилась.

— Я хочу взять фамилию Ли, — глядя на неё, сказал Шии, и в его глазах светилось не по годам зрелое спокойствие и упрямство. — Ли, как слива. Я хочу зваться Ли Шиань.

— Шиань? — тихо повторила мама Ху.

— Угу, — Шии опустил голову, разглядывая потёртые носки собственных ботинок. — Шиань — обрести мир и покой на всю жизнь.

Уйти из приюта, где всё делили из общего котла, а имя было лишь порядковым номером, уйти в мир, где никто его не знает, чтобы работать, есть и спать, как самый обычный человек.

Не стремясь к богатству, не жаждая знатности, а лишь желая прожить жизнь в мире и покое…

Это было его единственным и всеобъемлющим желанием.

Мама Ху долго молчала, наконец тяжело вздохнула, взяла ручку и на первой странице новенькой домовой книги тщательно, строка за строкой, вывела: Ли Шиань.

Имя было определено, личность узаконена.

С новеньким удостоверением личности в кармане Ли Шиань вернулся в уездный город и устроился официантом в небольшую забегаловку под названием Снова гости. Он больше не мыл посуду на задворках и мог зарабатывать чуть больше чаевых, но зато приходилось терпеть капризы самых разных посетителей.

Жизнь оставалась тяжёлой; засыпая по ночам, он неизменно вспоминал то порванное извещение о зачислении, мысленно устремлялся в сторону Столицы, а потом ворочался с боку на бок и силой давил в себе это крошечное стремление.

Зима перед тем годом, когда Ли Шиань должен был перешагнуть порог двадцатилетия, выдалась на редкость холодной.

Северный ветер, словно лезвие ножа, полосовал по серым улочкам поселка Тинцюаньвань, поднимая опавшую листву и пыль, пробирая людей до самых костей. Он уже в третий раз с зажатыми в руках тщательно подготовленными документами переступил порог народного правительства посёлка, но процедура оставалась прежней.

Он всё ещё не оставлял надежду продолжить учёбу.

Когда стеклянная дверь распахнулась, волна тёплого воздуха, смешанного с запахом хлорки, хлынула наружу, и Ли Шиань невольно вздрогнул.

Стряхнув с подошв снег, он на цыпочках подошёл к окошку для приёма документов. Стоявший на подоконнике куст сциндапсуса поник, а его листья покрылись тонким слоем пыли.

— Здравствуйте, я бы хотел подать заявку на пособие по бедности. — Он просунул документы в узкую щель в стекле, а его голос слегка дрожал от холода. — Вот мои бумаги, всё собрано по требованиям.

Женщина средних лет по ту сторону окошка приняла документы, перелистнула страницу с графой семейное положение и дежурно подняла голову:

— Сирота?

Ли Шиань прикусил обветренные губы и кивнул:

— Да. — Это слово он научился произносить с полным оцепенением.

Сотрудница выдала короткое угу, взяла казенную печать и принялась штамповать документы один за другим, издавая глухие звуки.

Её ответ — вежливый и заученный до автоматизма — тоже ничем не отличался от прошлых раз:

— Документы в порядке, мы поможем вам их подать. Результат проверки придёт на указанный вами номер телефона, пожалуйста, проверяйте сообщения.

Точно такую же реплику он слышал уже в третий раз. Ли Шиань сжал озябшие руки и сделал полшага вперед:

— Скажите… примерно через сколько времени станет известен результат проверки?

Женщина подняла на него глаза, в её взгляде мелькнула тень едва заметной жалости, которую, впрочем, тут же сменило казенное равнодушие:

— Точных сроков назвать нельзя, молодой человек. Процедура требует времени, да и вышестоящим инстанциям тоже нужно всё проверить.

Ли Шиань тихо произнес понятно и больше ничего не добавил. Глядя, как женщина убирает бумаги в синюю папку с надписью на рассмотрении, он почувствовал, как в груди от холодной пустоты завыл ветер.

Пришлось возвращаться в уездную забегаловку. Эта жалкая зарплата была его единственной опорой, позволявшей выжить и, возможно, продолжать мечтать. Вот только мечта об университете и переменах в жизни казалась сейчас донельзя далёкой.

http://bllate.org/book/33243/4081860