Готовый перевод Madam, You Can't Do This / Госпожа, так нельзя: Шестнадцать заповедей Чу: Глава 7

Се Бувань не удержался и обернулся, взглянув в сторону окна, у которого совсем недавно сидел Ци Ша.

Однако увидел лишь пустой стол.

Белая фарфоровая ложка сиротливо прислонилась к стенке чаши, погрузившись в остывший суп, а по поверхности мутноватых остатков бульона от ветра расходились едва заметные круги.

Ци Ша уже ушел, место пустовало.

На обратном пути в камеру Се Бувань пребывал в полном смятении. Он без конца прокручивал в голове произошедшее: участвовал ли Ци Ша в той недавней перепалке, задело ли его самого и не наложили ли на него жестокое наказание в виде обязательных десяти тысяч знаков в день?

Впрочем, для автора с такой скоростью письма, как у Ци Ша, десять тысяч знаков в день, похоже, не были чем-то невыносимым...

Се Бувань изо всех сил хлопнул себя по щекам, чтобы привести мысли в порядок и стряхнуть с себя ледяное оцепенение, охватившее его в столовой.

Сейчас он сам был в затруднительном положении и не имел ни малейшей возможности сочувствовать другим. Ему еще предстояло написать сегодняшнюю норму — три тысячи знаков.

Кстати говоря.

Раз уж речь зашла о ежедневной норме в три тысячи знаков, то ведь прошлой ночью он у Ци Ша накатал не одну тысячу. Если разделить этот объем на каждый день, то запаса хватит на четыре-пять дней.

Но где же его черновики?

Се Бувань перевернул вверх дном всю камеру, но так и не нашел своих записей. Ему пришлось встретиться лицом к лицу с суровой реальностью, той самой, с которой он не хотел мириться, но на которую втайне надеялся: самым вероятным исходом было то, что...

Прошлой ночью он попросту оставил все готовые листы у Ци Ша.

В этом не было ничего удивительного.

В конце концов, вчера вечером он писал так долго, что потерял связь с реальностью, и даже не помнил, как вернулся в камеру, — разве мог он тогда думать о том, чтобы забрать рукопись?

Се Бувань закрыл лицо руками и долго сидел на корточках, чувствуя, как на него накатывает отчаяние.

Может, просто написать заново? Сказать себе, что так разволновался во время работы, что случайно выдернул шнур питания компьютера, не успев сохранить файл. Всего-то десять с лишним тысяч знаков — за пять дней напишет.

В конце концов, содержание рукописи он уже прорабатывал, нужно просто повторить пройденное...

Се Бувань попытался восстановить текст по памяти.

Однако прошлой ночью он так отчаянно соревновался в скорости с Ци Ша, что писал не задумываясь, да и состояние у него было слишком отрешенным. Сейчас, пытаясь вспомнить хоть что-то, он понял, что не может воспроизвести ни строчки.

Он еще раз перерыл свои бумаги, надеясь найти план, чтобы по нему восстановить написанное. Пересмотрев все записи, он вдруг осознал, что и плана-то нет.

Он остолбенел на мгновение, а потом его осенило.

Он же вообще не составлял плана!

Что же делать? Переписывать все с нуля — это же сплошной убыток, — у Се Буваня разболелись виски.

Он оглядел сокамерников, которые принимали самые причудливые позы и были готовы заниматься чем угодно, кроме написания текста, а затем перевел взгляд на Хао Шэю, который сидел перед столом, глупо ухмыляясь и усердно строча что-то, слюни при этом стекали прямо на бумагу.

Вспомнив жуткие крики, с которыми охранники уволакивали сокамерников прошлой ночью, Се Бувань стиснул зубы и принял решение.

Он пойдет к Ци Ша и заберет свои пропавшие черновики!

Се Бувань набрался смелости и снова посетил тот дворик в глубине Тёмной комнаты.

В Сыхэюане царила тишина, мягкий солнечный свет падал в бассейн, и казалось, что на ряби воды пляшут звезды. Опавшие лепестки бесшумно падали на поверхность и тут же исчезали, схваченные красно-золотыми рыбками, снующими меж листьев лотоса.

Се Бувань заметил ветку граната, изящно покачивающуюся на ветру у стены. Чашечки цветов были нежно-зеленого, свежего оттенка, а восковые лепестки — полупрозрачными и белоснежными, словно падающий снег или слои подвенечного платья.

Красиво?

Голос Ци Ша раздался из глубины цветущих зарослей.

Се Бувань ответил: Я точно помню, что вчера вечером, когда я сюда пришел, эта ветка граната была кроваво-красной.

Говорят, что внешнее определяется внутренним, — ответил Ци Ша. — Какого цвета ты представляешь этот цветок в своем сердце, таким он и предстанет перед твоими глазами.

А есть ли вероятность, что это свет от красного фонаря в твоих руках окрасил цветы в красный цвет? — Се Бувань не собирался верить в его бредни; он верил в науку, демократию, законность и справедливость.

Он раздвинул мешающие ветки и прошел вглубь двора.

Ци Ша сидел, скрестив ноги, на деревянной скамье за чайным столиком. Одной рукой он подпирал щеку, а в другой держал листок рукописи и внимательно его читал, выглядя при этом весьма заинтересованным. Он был все в том же опрятном и свежем наряде, что и днем в столовой, и Се Буваню показалось, будто перед ним студент филологического факультета престижного вуза — эрудированный и благородный.

Рядом с Ци Ша лежала стопка аккуратно сложенных листов. Се Бувань сразу узнал самый верхний — это был черновик, который он закончил прошлой ночью.

Я пришел за своими рукописями, которые оставил здесь вчера, — сказал Се Бувань и потянулся к стопке.

Пересчитав листы, он обнаружил, что не хватает двух штук. Подняв глаза, он увидел, что недостающие страницы находятся в руках у Ци Ша, который с наслаждением их изучает.

Лицо Се Буваня мгновенно вспыхнуло.

То, что он написал вчера вечером, когда уже был в полузабытьи... все то, что там было...

Он поспешно протянул руку, чтобы выхватить их: Нельзя это читать!

Неужели ты настолько не хочешь, чтобы другие видели твои труды? — поддразнил Ци Ша. Он слегка отклонился, но, увидев, как сильно покраснел Се Бувань, все же позволил забрать страницы. — Написано неплохо, слог тонкий, чувства переданы искренне...

Се Бувань прервал его: До какого места ты дочитал?

Ци Ша: Только что дошел до момента, где они снимают штаны.

Уши Се Буваня покраснели.

Да как ты... — заикаясь, возмутился Се Бувань. — Без разрешения читаешь чужие тексты! Бесстыдник!

Ци Ша беспомощно развел руками: Незнающий человек мог бы подумать, что я подглядывал за тобой, а не за текстом. Стоит ли так горячиться? Ты не хочешь, чтобы люди видели твои вещи, а я вот...

На этих словах Ци Ша облизал губы, и его улыбка стала многозначительной.

...Я только и жажду вывернуть все наизнанку, чтобы другие могли хорошенько это рассмотреть.

Се Бувань: ...Как у тебя язык поворачивается говорить такие пошлости!

Ци Ша снова рассмеялся.

Он изображал из себя невинность и чистоту, но слова, слетавшие с его губ, были один другого дерзче. Се Бувань понимал, что пора уходить, но, глядя на широкую улыбку Ци Ша, почему-то не мог сдвинуться с места.

Он списал это на то, что Ци Ша был до неприличия хорош собой. Красивая оболочка — это всегда обман, способный так легко сбить с толку.

Крепко сжимая рукопись, Се Бувань немного помедлил, а затем не выдержал и спросил: За что тебя заперли в Маленькой тёмной комнате?

Ци Ша ответил: Меня заперли здесь потому, что я пишу обо всем без разбора.

Се Бувань полюбопытствовал: Хао Шэю сказал, что тюремные камеры распределяют по Синпи... Какие у тебя должны быть предпочтения, чтобы тебя за них упрятали в Маленькую тёмную комнату и поселили в Сыхэюане?

Ци Ша в ответ спросил: Ты действительно хочешь знать?

Се Бувань кивнул.

Моя Синпи заключается в том, что...

Ци Ша закрыл глаза и раскинул руки, его лицо приняло выражение благочестивого мученика — возвышенное и святое.

...я все приемлю, мне все по душе.

Се Бувань: ?

Хаотично-злой, что ли?

Се Бувань посмотрел на выражение лица Ци Ша, и оно начало казаться ему странным.

Все предпочтения в этом мире свободны, независимы, равны и достойны любви. Разве можно делить Синпи на высшие и низшие, на благородные и подлые? — Ци Ша говорил строго и серьезно. — Будь то массовые или узкоспециализированные, нет такой Синпи, которая не была бы по-своему привлекательна.

Я дарю равное внимание как чистой любви, так и изменам, я питаю одинаковую страсть к человеческому и нечеловеческому. Я считаю живых и здоровых равными увядающим и мертвым, я люблю любую нежную привязанность и тоску, равно как и глубокую кровную вражду.

Упорядоченные и аккуратные вещи наполняют меня волнующей эстетикой воздержания, а искаженные и хаотичные — дарят чарующую свободу и наслаждение. Я люблю все высокое и чистое, искупление и обновление, пробуждение стремления к прекрасному; но я также люблю все то, что нарушает правила, идет вразрез с этикой, а также безумное, мрачное и грязное, то, что обычным людям принять не под силу.

Чем больше предпочтение отвергается, чем больше вызывает страха и отвращения, тем больше любви и внимания я уделяю ему, чтобы восполнить эту нехватку.

На этом Ци Ша немного помолчал и вздохнул.

Многим трудно понять или даже принять мои взгляды, и это неудивительно. Ведь люди всегда зависят от эпохи и социальной среды, в которой живут, их кругозор ограничен. У них возникает любовь или ненависть к определенным вещам, появляется чувство стыда при нарушении табу. Точно так же, как ты сейчас стеснялся показать мне свою рукопись, считая, что писать об однополой любви в романе — постыдно, но это лишь ненужная застенчивость. Потому что прочитаю я твой текст или нет, это никак не повлияет на развитие общества или законы функционирования Вселенной.

Правильное и неправильное, любовь и ненависть — все это определения, которые люди дают внешним объектам. В момент зарождения мира не было понятий добра и зла. Люди, нуждаясь в выживании, определили как правильное то, что соответствует их интересам, а как неправильное — то, что им противоречит.

Но Вселенная так велика, а человек — лишь пылинка в бескрайнем звездном океане. Мир не заботит, что люди любят и ненавидят, что считают правильным, как живут и что их волнует.

Поэтому, раз Синпи существует, значит, она разумна; раз она существует, значит, она имеет право быть!

Се Бувань не совсем понял его слова. Но пламенная речь Ци Ша глубоко тронула его и повергла в смятение.

Ци Ша вежливо спросил: Ты понимаешь?

Се Бувань искренне ответил: Не совсем, ощущение, будто ты бредишь.

Ци Ша снова рассмеялся.

А разве не так? — отсмеявшись, Ци Ша покачал головой. — Возможно, мы с тобой сейчас беседуем в иллюзии, неся бред сумасшедшего во сне. Неужели ты не замечаешь нелепости и абсурдности этого мира? Или ты тоже свято веришь в то, что человеку дозволено писать об этих вещах, которые считают грязным грехом, но за это написанное его должны бросить в тюрьму, и это — порядок вещей?

http://bllate.org/book/32821/4016265