Готовый перевод The Rose Cultivation Handbook / Руководство по выращиванию роз: И-юй-си, утка [Завершено]: Глава 13

Шэн Цзинь приподнял подбородок. Другая его рука в перчатке похлопала по набитой груди стоявшего перед ним снеговика. Из-за недовольства тем, что внимание Шэн Шиланя рассеивалось, в его тоне даже промелькнули нотки подгоняющего нетерпения:

— Ты отмахиваешься от меня и даже толком не посмотрел!

Шэн Шилань убрал шарф и тыльной стороной ладони прикоснулся к коже на шее Шэн Цзиня. Убедившись, что на ощупь кожа нормальной температуры, он перевел взгляд на двух снеговиков перед ними.

На снегу два снеговика — повыше и пониже — тесно прижались друг к другу. Высокий был почти вровень с Шэн Цзинем, а тот, что пониже, едва доставал ему до подбородка.

— Ну как?

— Всё, что ты делаешь, всегда прекрасно.

Эта похвала прозвучала слишком обобщенно, а потому казалась не до конца искренней. Шэн Цзинь повернул голову и окинул его еще двумя взглядами, позволив солнечному свету отразиться в глубине своих глаз пестрыми, мерцающими тенями.

Шэн Шилань замер, и прежде чем он успел задуматься, слова сами слетели с его губ:

— Просто произведение искусства.

— …Какой ты преувеличивающий.

Тот, кто только что выпрашивал похвалу, теперь, напротив, немного смутился. Словно пытаясь скрыть это, Шэн Цзинь взял с рук Шэн Шиланя шарф, развернул его, тщательно обмотал вокруг шей обоих снеговиков и в самом центре аккуратно завязал бамим бантиком.

И без того тесно прижимавшиеся друг к другу снеговики от этого стали выглядеть еще более трогательно и нежно.

В отличие от картин, которые Шэн Цзинь пачками раздавал направо и налево в период своего увлечения живописью, сейчас они стояли посреди заснеженного поля, и перед ними возвышались лишь эти единственные два снеговика.

Над заснеженной равниной не было ветра, поникшие сухие травы погрузились в глубокую тишину. Солнце мягко опускалось за горизонт, и розовато-красный свет заката беззвучно растекался по каждому уголку сада, пока наконец не угас на холодной груди снеговиков.

— …Шэн Шилань.

Шэн Шилань опустил взгляд, следуя за источником звука, и увидел, что Шэн Цзинь неизвестно когда выпрямился, закинул руку ему на локоть и слегка прищурил глаза.

— Устал?

Шэн Цзинь кивнул:

— Чуть-чуть.

Тогда Шэн Шилань наклонился, чтобы стряхнуть с подола платья и носков сапог снежные крупинки, а затем, привычным движением подхватив его за широко разведенные руки под бедра, уверенно и надежно прижал к своей груди.

После долгих хлопот во второй половине дня Шэн Цзинь, стоило ему только прижаться к знакомому теплу, почувствовал, как веки начинают тяжелеть. И все же он пару раз моргнул и, борясь со сном, продолжал упорно всматриваться в находившееся совсем близко лицо.

— Шэн Шилань…

Шэн Цзинь подался ближе и, протяжно сгоняя окончание фразы, снова позвал Шэн Шиланя по имени. Руки, обвивающие его шею, тут же сжались крепче, словно он пытался за счет тесно прижатых тел согреть того, кто держал его на руках, еще сильнее.

Кончики его волос были окрашены заходящим солнцем в золотисто-красные тона, а на щеках затаился отблеск вечерней зари, словно в наполненных медовым нектаром сотах; даже интонации его голоса несли в себе неосознанную сладость.

— Ты только что так красиво улыбнулся.

В этот момент перед глазами ожил образ ангела с полотен Россо Фьорентино.

— …Прямо как произведение искусства.

*

В Блимонте даже младшеклассникам свойственно легко и свободно владеть самыми разными художественными навыками.

Шэн Цзинь пробовал себя в самых разных направлениях искусства: в большинстве из них, за исключением струнных инструментов, он осваивался невероятно быстро. И все же, даже проявляя в какой-то сфере определенный талант, он вовсе не собирался задерживаться в ней надолго.

Зато с самого окончания последнего дня рождения он принялся усердно постигать тонкости приготовления сладостей под руководством домашнего кондитера, а каждый новый десерт непременно с горящим энтузиазмом предлагал кому-нибудь попробовать.

Причиной тому, пожалуй, была давняя привязанность к еде: в годы скитаний Шэн Цзиню чаще всего доводилось питаться самым разным черствым и твердым хлебом — его было легко хранить, и он долго не портился, помогая ему переживать бесчисленные голодные дни. Так что вполне естественно, что к подобной пище он испытывал особое, трепетное любопытство.

— Грета, Грета…

Фигурка, стоявшая на низкой скамеечке, покачивалась. Шэн Цзинь протянул руку, потянул за рукав женщину, которая как раз возилась с ягодным джемом, и, вопросительно подняв лопатку для крема, спросил:

— Почему у меня крем всё равно ложится неровно?

Женщина, которую звали Грета, с улыбкой поддержала Шэн Цзиня за спину, помогая ему устоять на ногах, стерла с его щеки мазок крема и мягко взяла за запястье:

— Давай я покажу тебе еще раз, хочешь?

— Давай!

При поддержке профессионального кондитера конечный результат получился вполне аккуратным. Нарезав приготовленный клубничный торт на небольшие кусочки и вооружившись тарелкой, Шэн Цзинь принялся бегать туда-сюда по особняку, подкармливая всех подряд.

Подобные сценки повторялись чуть ли не каждый день с тех пор, как Шэн Цзинь увлекся выпечкой. На беду, ни горничные, отчаянно следившие за фигурой, ни лакеи, не любившие сладкого, были не в силах противостоять этому полному надежды взгляду.

В те дни по всему особняку неизменно витали густые, насыщенные ароматы, и по вечерам, засыпая, Шэн Шилань то и дело ловил себя на иллюзии, будто держит в объятиях мягкий, благоухающий зефир.

Насладившись сладостями днем, ребенок даже во сне продолжал чмокать губами и пускать слюнки.

Однако столь безмятежная и чудесная жизнь резко оборвалась в тот день, когда Шэн Цзинь впервые узнал, что такое зубная боль.

Шэн Цзинь всегда бережно относился к еде, и даже перекусив пирожными, никогда не пропускал основные приемы пищи. Поэтому, когда однажды вечером он не только почти не притронулся к ужину, но и сделался необычайно молчаливым, любой сразу понял бы: что-то не так.

Сначала на расспросы он лишь отговаривался тем, что переел торта за послеобеденным чаем. Но когда глубокой ночи боль скрутила его тело и он свернулся калачиком, мелко дрожа, Шэн Шилань с мрачным лицом вытащил его из-под одеяла и немедленно вызвал врача посреди ночи.

В тот момент у Шэн Цзиня как раз происходила смена зубов, и он испытывал животный ужас перед стоматологами, а при слове «врач» у него возникало лишь одно желание — сбежать. К тому же он привык стоически терпеть боль.

В итоге, когда приехал врач, Шэн Цзинь все еще прятался в объятиях Шэн Шиланя, наотрез отказываясь смотреть правде в глаза, и лишь отчаянно бормотал, что если немного потерпеть, то все само пройдет.

Но зубная боль — вещь невыносимая, и в худшие моменты слезы просто градом катились из глаз, не подчиняясь никакой воле.

Ткань на плече Шэн Шиланя насквозь пропиталась влагой, а слезы, просачиваясь сквозь кожу и плоть, падали прямо на сердце, превращаясь в мелкий моросящий дождь. И этот дождь не мог ни потушить внезапно вспыхнувший в груди огонь, ни остановить рождение незнакомого, но до боли знакомого чувства, которое зародилось еще в тот миг, когда он увидел, как Шэн Цзинь стиснул зубы в немом терпении. Это чувство пустило корни, разрослось тугими узловатыми лианами и так сдавило сердце, что стало трудно дышать.

Шэн Шилань редко выходил из себя, но на этот раз, едва сдерживая голос, он произнес:

— Шэн Цзинь.

Тело в его руках слегка вздрогнуло.

Даже спустя столько времени этот строгий, холодный окрик все же внушал Шэн Цзиню легкий страх.

Поколебавшись пару секунд, он шмыгнул носом, приподнял лицо из изгиба чужого плеча и, скривившись от боли и размазывая по щекам слезы, послушно открыл рот, позволяя врачу осмотреть его.

Диагноз подтвердился — причиной боли оказался кариес. Врач незамедлительно провел необходимые процедуры, а Шэн Цзинь, не желая больше никому доставлять хлопоты, от начала и до конца вел себя предельно послушно.

Однако за отсутствие меры в сладком пришлось расплачиваться: с тех пор все любимые им лакомства оказались под строгим запретом.

Классическая детская черта — забывать о боли, как только заживут раны. И пусть Шэн Цзинь прекрасно понимал правило о том, что даже самые любимые вещи нужно вкушать в меру, стоило ему вспомнить прежнюю снисходительность, как он подсознательно снова пускался на хитрости и принимался капризничать.

К сожалению, на этот раз как бы Шэн Цзинь ни умолял Уинзор и Хэ Цзю, с которыми был особенно близок, или других слуг в доме, какие бы обещания им ни давал — те казались тронутыми лишь на словах, а на деле оставались непреклонными. Покрутившись так и эдак, он в конце концов был вынужден обратиться к главному хозяину особняка.

В тот момент Шэн Шилань заплетал ему косички. Услышав очередную просьбу, он не прервал движений рук и столь же холодно ответил:

— Нет.

— Но у меня же больше не болит зуб! — Шэн Цзинь упрямо повернул голову, пытаясь снова поторговаться. — Одну… ну хоть одну можно? Я так давно не ел шоколад.

— Никаких переговоров. — Шэн Шилань пропустил ленту сквозь плетеную косичку, слегка опустил глаза, и его голос погрустнел вместе с уголками ресниц. — Разве ты не умеешь терпеть, когда болит зуб?

— …Ну почему ты вечно все помнишь?

Шэн Цзинь виновато надул губы, повернулся набок и прильнул щекой к его колену. В руке он вертел ярко-красный драгоценный камень, разглядывая его на свету: лучи солнца, пробивавшиеся сквозь окно, были не слишком яркими, но грани самоцвета все равно переливались чистым живым огнем.

Подобно ворону, собирающему блестящие стекляшки, Шэн Цзинь с самого раннего детства питал слабость ко всякого рода причудливым и ярким камушкам. В трущобах у него почти не было друзей, так что это оставалось едва ли не единственным развлечением и способом себя занять.

Теперь все эти собранные сокровища бережно хранились в специальной шкатулке. Они были живым воспоминанием о его прошлом и в то же время берегли ту чистую детскую душу, которую не смогли сломать ни суровые ветры лишений, ни грязь житейских топей.

Шэн Шилань никогда никак не комментировал пополнявшуюся коллекцию странных «сокровищ», однако в какой-то момент стал регулярно выкупать на аукционах самые редкие драгоценные камни. Со временем это происходило так часто, что даже посторонние начали проявлять любопытство к тому, кому же предназначаются столь щедрые дары.

В конце концов, перед началом торгов, где выставлялись редчайшие бриллианты, ему неизменно присылали специальный каталог для предварительного выбора. И те камни, на которые падал выбор Шэн Цзиня, Шэн Шилань выкупал заранее по закрытой ставке, не допуская их до открытых торгов.

— Тогда я хочу вот этот. — Шэн Цзинь открыл самый свежий каталог драгоценностей и ткнул пальцем наугад.

Шэн Шилань даже не поднял головы:

— Мгм.

— И этот тоже.

— Хорошо.

Заметив, как легко тот соглашается, Шэн Цзинь решил, что дело выгорело, и, переведя палец на другую страницу с изображением изысканных конфет в красивой обертке, радостно объявил:

— И вот это!

— …

— …Ладно-ладно.

Повстречавшись взглядом с безмятежно-спокойным выражением лица юноши в течение двух секунд, Шэн Цзинь с досадой отдернул руку. На самом деле ему не так уж сильно хотелось сладкого — он просто проверял одну вещь...

— Шэн Шилань… ты все еще сердишься?

Не дожидаясь ответа, Шэн Цзинь соскочил с низкой скамеечки, развернулся, взобрался на диван и, едва протянув руки, тут же оказался подхвачен за талию и перенесен в чужие объятия.

Усталый, терпкий и прохладный запах мягко заструился возле самого носа. Шэн Цзинь уткнулся лицом в изгиб шеи Шэн Шиланя и стал тереться о него снова и снова, совсем как маленький котенок, прижимающийся к животу большой кошки.

— Если в следующий раз мне станет плохо, я обязательно тебе скажу. Больше не сердись на меня, ладно?

http://bllate.org/book/31613/3857384