Готовый перевод The Scorned System Crashes Again / Система «Всеобщий любимчик»: когда злодей становится милашкой: Глава 9

Но Мо Цзинъань прищурился, глядя на него:

— Ты что, соблазняешь меня, Мими?

Даже если он действительно так думал, разве можно было так бесцеремонно вскрывать его мысли… Нин Шици залился краской до корней волос, и теперь он выглядел настолько пленительно, что напоминал распустившуюся розу.

Будь на месте Мо Цзинъаня кто-то другой, он бы уже не удержался от того, чтобы вкусить этой красоты, но внимание Мо Цзинъаня было приковано к другому.

— Ты ведь до этого ясно давал понять, что боишься меня, — тон Мо Цзинъаня был суровым, словно он вел допрос. — Что заставило тебя изменить свое отношение?

Взгляд Мо Цзинъаня, острый, словно лезвие ножа, мгновенно сковал Нин Шици страхом. В нем проснулась робость, и он, по старой доброй привычке, принялся нести чепуху:

— Я… да где я тебя соблазнял? Перестань выдавать желаемое за действительное, хорошо?

Он попытался спрыгнуть с кровати и сбежать, но не успел: голова пошла кругом, мир перевернулся, и вот уже Нин Шици оказался прижат к постели под Мо Цзинъанем. Одной рукой тот обхватил его талию, перетянутую промокшей насквозь рубашкой, а другой сжал его подбородок, вынуждая поднять голову.

Казалось, Мо Цзинъань больше не собирался скрываться — властный и наполненный агрессией мужской запах бесцеремонно окутал его. По спине Нин Шици пробежали мурашки, а когда он встретился с глазами Мо Цзинъаня, полными одержимости, то наконец до конца понял, почему его прошлые Носители так боялись оказаться жертвами ярых преследователей. Только оказавшись в подобной ситуации, можно было осознать… насколько это страшно.

— Я…

Но как бы он ни пытался продолжить, слова не шли. Взгляд Мо Цзинъаня становился все яростнее, казалось, он готов разорвать мокрую рубашку в клочья и впиться зубами в нежную, бледную кожу. Пальцы, сжимавшие талию, напряглись, и Нин Шици почувствовал, что на коже уже проступают красные следы.

Нин Шици охватил ужас, тело затряслось, а в уголках глаз начали собираться крупные слезы. Мо Цзинъань внезапно осознал, что происходит. Он изо всех сил постарался подавить бушующие внутри желания и гнев, слегка прикусил губу и произнес:

— Я напугал тебя. Прости.

Нин Шици еще не успел прийти в себя, как Мо Цзинъань повторил свой вопрос:

— Так ты можешь сказать мне, почему? — голос Мо Цзинъаня стал мягче, а на лице появилась маска спокойствия.

Очевидно, Мо Цзинъань не отступится, пока не получит ответ. Ресницы Нин Шици задрожали, он робко взглянул на мужчину и, долго запинаясь, наконец надул покрасневшие губы и тихо проговорил:

— Лапша была очень вкусной.

Этот ответ прозвучал настолько абсурдно, что Мо Цзинъань едва сохранил свое притворное спокойствие:

— Всего лишь миска лапши? И ты… продал себя из-за этого?!

— Но… но ты ведь привез меня сюда именно ради таких дел, — Нин Шици не понимал, почему Мо Цзинъань так злится. Он закусил влажные губы и добавил: — Я был готов ко всему еще тогда, когда вошел в этот дом.

— Нет. Ты хотел сбежать, верно?

Мо Цзинъань задал вопрос, но прозвучал он как утверждение. Нин Шици, чьи глаза покраснели от влаги, осторожно следил за выражением его лица, не зная, стоит ли кивать.

— Какая наивность, Мими, — глаза Мо Цзинъаня налились кровью, на лбу вздулись вены, и он с болью в голосе добавил: — Ты с самого начала не должен был идти за мной. Разве тебе не приходило в голову, что я могу оказаться плохим человеком?..

— Как ты можешь быть плохим? Ты же Мо Цзинъань… — Нин Шици, чьи белоснежные щеки теперь отливали болезненной бледностью, растерянно пробормотал эти слова.

— Разве быть Мо Цзинъанем автоматически означает быть хорошим человеком? — Мо Цзинъань смотрел прямо в глаза Нин Шици, задавая вопрос самой душе.

Нин Шици хотел было громко ответить: «Конечно!», ведь именно так было написано в оригинале: пусть характер у Мо Цзинъаня и своеобразный, но в глубине души он человек хороший. Однако, встретившись с этим непостижимым взглядом и вспомнив все, что произошло сегодня вечером, он снова занервничал… Нин Шици вспомнил и Цяо Яо, который еще днем вел себя странно, словно начав чернеть душой.

— Тогда… я пойду? — Нин Шици сглотнул, и его маленький кадык едва заметно дернулся.

— Ты бредишь? Мими, — Мо Цзинъань пристально смотрел на выступающий кадык на изящной шее, где еще поблескивала капелька воды. Дыхание его стало горячим, он едва сдерживал порыв слизать эту влагу. — Раз ты переступил порог моего дома, тебе не уйти от того, что я решу с тобой сделать.

Мо Цзинъань в конце концов не выдержал и подался вперед. Нин Шици был вынужден запрокинуть голову. С его покрасневшими глазами он походил на лебедя, которого ведут на заклание.

Мо Цзинъань затуманенным взглядом уставился на крошечную каплю воды, высунул язык и слизал ее. Чистый, едва уловимый аромат — он проглотил ее, словно лакомство, удовлетворенно облизнулся, а затем перевел взгляд на изящные ключицы, на прилипшую к телу мокрую рубашку, на грудь, живот, бедра…

В глубине его глаз бушевала буря, но он прикусил кончик языка, силой заставляя себя сдержаться. Он приподнялся, отстранившись от Нин Шици… еще немного, еще дальше. Вены на его лбу вздулись еще сильнее, с них сорвались мелкие капли пота… одна из них упала на лицо Нин Шици и как раз угодила на его пухлую, покрасневшую нижнюю губу.

Нин Шици, пребывая в оцепенении, почувствовал на губах что-то инородное и по привычке высунул кончик розового язычка, слизывая каплю. Соленая. Он нахмурил красивые брови.

Такое невинное, но вызывающее двусмысленные мысли действие выглядело так, словно чистое дитя божье соблазняет грубого мясника. Туго натянутая струна в мозгу Мо Цзинъаня едва не лопнула от этого невольного жеста.

Дыхание Мо Цзинъаня стало тяжелым и обжигающим, но он вновь подавил порыв. Схватив Нин Шици за подбородок, он прорычал:

— То, что ты принял за посягательство, возможно, самый лучший из исходов.

Нин Шици был в ужасе. Дрожащими, опухшими от слез глазами он смотрел на него, и из горла вырвался жалобный скулеж, похожий на звук раненого зверька.

Его мокрое тело тонуло в черной мягкой постели, и на таком контрасте кожа казалась еще белее и нежнее. Не говоря уже о каплях воды, стекавших с тела и пропитывавших черную простыню, оставляя на ней темные пятна… Эта картина была настолько соблазнительной, что Мо Цзинъань был готов сжечь остатки своего разума.

Мо Цзинъань закрыл глаза, глубоко вздохнул, а затем открыл их, спрятав все свои бушующие, низкие и оскверняющие желания глубоко на дно океана.

Он холодным, отстраненным жестом сделал рукой подобие ножа и провел им по воздуху прямо над туловищем Нин Шици. Его тон был обманчиво спокойным:

— Мими, скажи, если я сделаю здесь надрез, сколько можно будет выручить за твое сердце, печень, желчный пузырь, почки?..

Его низкий, хриплый голос звучал словно шепот дьявола. Он снова растопырил пальцы и нажал ими на влажную кожу подбородка Нин Шици — ровно в те места, где остались покраснения от его прежней хватки.

Мо Цзинъань легонько погладил эти красные пятнышки, словно распускающиеся на снегу цветы, и его голос снова стал нежным, но от содержания слов кровь стыла в жилах:

— Мими, если вырезать такое красивое лицо и продать его, сколько людей захотят выложить за него огромные деньги? М?

Мо Цзинъань склонился, и его черные, безумные глаза, полные самоконтроля, оказались всего в сантиметре от лица Нин Шици. Их дыхание смешалось, что стало для Нин Шици последней каплей. Он был до смерти напуган и, закричав, инстинктивно попытался оттолкнуть его:

— Нет! Не надо, не убивай меня, у-у-у…

Мо Цзинъань лишь пристально смотрел на него, сжимая его запястья и подавляя любые попытки сопротивления. Лицо Нин Шици стало мертвенно-бледным, в нем не осталось ни капли крови, а крупные слезы градом катились по щекам.

Дыхание Мо Цзинъаня перехватило, и он снова не удержался — склонился и кончиком языка с жалостью слизнул слезы с его щек.

— Боишься? Мими, ты еще посмеешь в будущем ходить домой с незнакомцами?

Влажное прикосновение языка вызывало у Нин Шици чувство отвращения и ужаса. Он хотел сбежать, но Мо Цзинъань прижимал его к постели, поэтому оставалось лишь отвернуться, закрыть глаза, обманывая самого себя, и захлебываясь в рыданиях, молить о пощаде:

— Н-не посмею… Я уйду… Можно, я сейчас уйду? Мне не стоило приходить к тебе тогда, прости! Я уйду, умоляю тебя, не пугай меня больше, я очень трусливый, у-у-у…

Услышав слово «уйду», Мо Цзинъань помрачнел еще сильнее, чем когда-либо. Нин Шици, заметив, что тот долго молчит, а оковы на теле ослабли, осторожно… решился приоткрыть один глаз.

Он обнаружил, что Мо Цзинъань вытащил из прикроватной тумбочки длинный тонкий кнут.

Нин Шици застыл, даже плакать перестал, тупо уставившись на этот кнут. Рукоятка была обтянута красной кожей, а сама плеть состояла из множества гибких лент. Это были не мягкие веревки, а тонкие полоски из поликарбоната, которые отсвечивали под светом лампы…

Нин Шици взглянул на свою нежную кожу, на которой даже от легкого нажатия оставались следы… Если такой кнут ударит его, будет невыносимо больно!

Нин Шици задрожал от страха. Он перевел взгляд на распахнутую дверь спальни и, покусывая губы, подумал: «Мо Цзинъань сейчас не смотрит на меня, самое время сбежать».

Сказано — сделано. Но едва он попытался встать с кровати, как тонкую белую лодыжку ухватила большая ладонь и потянула назад. Нин Шици был вынужден упасть, снова распластавшись на постели. Он в панике забил ногами, пытаясь вырваться, но его вторая лодыжка также оказалась в плену, и его потянули назад… в конечном итоге он снова оказался в объятиях Мо Цзинъаня.

Мо Цзинъань одной рукой обхватил его талию, а другой, держа кнут за рукоятку, уперся кончиком в подбородок Нин Шици, заставляя его поднять голову. Нин Шици снова пришлось вытянуть шею, точно умирающий лебедь.

Первое, что он увидел — это черные глаза Мо Цзинъаня, в которых бушевала чудовищная буря. Гнев, читавшийся в них, внушал Нин Шици первобытный страх. Его длинные ресницы дрожали, как крылья бабочки, а все тело молило о бегстве. Однако рука Мо Цзинъаня, сжимавшая его мягкую талию, лишь усилила хватку. Нин Шици было больно и страшно, особенно когда свисающие ленты кнута коснулись его ключиц, оставив холодный, жесткий след…

Нин Шици, рыдая, принялся колотить Мо Цзинъаня кулаками:

— Отпусти меня, отпусти… Я не хочу здесь оставаться, я хочу домой… У-у-у… Ты плохой человек! Мне не стоило идти с тобой домой!

Лицо Мо Цзинъаня стало еще мрачнее. Он отложил кнут, скрутил его ленты в жгут и силой соединил запястья Нин Шици, обмотав их несколько раз и крепко связав.

http://bllate.org/book/31053/3784476