Готовый перевод Pupil Love: Chasing Willow Heavenly Master / Слепота сердца: Лунный свет для моего защитника: Глава 16

Он спросил кого-то из домашних, что происходит наверху. Нанятый слуга, отвечавший за питание и быт Чу Цунъюэ, замялся и невнятно ответил, что тот отказывается от ужина и умывания, а также уже несколько часов капризничает.

— Кто его разозлил? — Фу Шилан чувствовал, что у него уже не осталось сил произнести хотя бы ещё одно слово; степень его физического и морального истощения приближалась к пределу.

— Неясно, но заходила госпожа Чу.

— Он раскидывал вещи, госпожа знает об этом?

— Полагаю… нет. — Слуга украдкой взглянул на выражение лица хозяина дома. — Чунчун, кажется, только когда увидел, что вы вернулись… начал всё крушить.

— Герой домашний, — обессиленно фыркнул Фу Шилан.

Впрочем, если подумать, всё так и есть: Чу Цунъюэ никогда бы не посмел устраивать свои выходки перед Чу Хэ.

Фу Шилан не совсем твёрдым шагом поднялся на третий этаж. Стоило ему только попытаться спросить Чу Цунъюэ, почему тот всё ломает, как юноша, завидев его, тут же бросился в комнату и захлопнул дверь на замок.

— Открой дверь. — Настроение Фу Шилана было хуже некуда, и причиной тому стал не только сегодняшний публичный удар по его лицу.

Сидевший в комнате человек не отвечал, и Фу Шилан велел кому-то принести запасной ключ. В голове у него всё плыло, и он несколько раз не мог попасть ключом в замочную скважину.

Фу Шилан снял верхнюю вещь, бросил её слуге и велел заново принести еду. Уставшим шагом он дошёл до эркера, опустился на корточки и спросил:

— Кто тебя разозлил?

Чу Цунъюэ обхватил колени руками и молчал.

— Мм? Кто тебя разозлил? — снова повторил Фу Шилан. В горле у него першило, а в лёгких стоял тяжёлый смрад крепкого алкоголя и табачного дыма.

— Никто! — обиженно бросил Чу Цунъюэ.

— Никто? — переспросил Фу Шилан. — Тогда зачем было всё крушить? Что произошло? Разве нельзя сначала всё обсудить и только потом решать? Объясни сначала дяде, какой смысл в том, чтобы бить вещи.

Фу Шилан подсел ближе, и от него пахнуло густым перегаром. Чу Цунъюэ в раздражении оттолкнул мужчину, и тот потерял равновесие и прямо-таки осел на пол.

— … — Грудь Фу Шилана тяжело вздымалась и опадала, от этого толчка в голове стало ещё тяжелее.

Чу Цунъюэ поднялся, собираясь уйти, но Фу Шилан тут же окликнул его, и тон его голоса стал более строгим:

— Неужели даже нормально поговорить ты не способен?

Чу Цунъюэ, словно и не слыша ничего, направился прямиком к кровати и с головой залез под одеяло.

Фу Шилану потребовалось полминуты, чтобы с трудом подняться на ноги. Он доковылял до кровати, откинул одеяло, посмотрел на злое лицо перед собой и повторил вопрос:

— Кто тебя обидел?

— … — Чу Цунъюэ сжал зубы, упрямо глядя на него так, будто пытался прожечь взглядом насквозь.

— Чу Цунъюэ, говори нормально. — Фу Шилан попытался пригладить волосы юноши, но тот лишь отмахнулся и ударил его по руке.

Фу Шилан перевёл дыхание, тяжело рухнул спиной на середину кровати, и его веки тут же закрылись, словно под действием магнита. Нащупав пальцами пуговицу на рубашке, он расстегнул её. Почувствовав, что дышать стало немного легче, он ощутил, как на мозг накатывает тяжёлая волна сонливости. Собрав последние крохи сил и стараясь совладать с накопившимся за вечер гневом, он напоследок мягко произнёс:

— Приходи ко мне, когда сможешь нормально разговаривать.

Видя, что мужчина вот так просто и спокойно заснул, Чу Цунъюэ разозлился ещё сильнее. Он несколько раз ткнул мужчину в руку, но тот уже не реагировал.

— Мама меня ударила! — только тогда Чу Цунъюэ был вынужден высказать свою горькую обиду. — Она сказала, что я взял твои вещи!

Заметив, что Фу Шилан по-прежнему погружён в глубокий сон, Чу Цунъюэ, не заботясь ни о чём, попытался поднять его. У Фу Шилана не осталось ни капли сил, и он плашмя рухнул прямо на юношу, и они оба завалились в постель под одеяло.

Телосложение у Фу Шилана было крепким и рослым, так что Чу Цунъюэ, оказавшись погребённым под мужчиной, почти не видел света. Помимо густого запаха алкоголя, смешанного с горьковатым ароматом табачного дыма, до него доносилось тяжёлое, заставляющее сердце трепетать дыхание.

Тут Фу Шилан наконец открыл глаза, но лишь приоткрыл их на узкую щель. Посмотрев затуманенным взором на это лицо в течение двух секунд, он вновь напряг плечи, собираясь приподняться, но Чу Цунъюэ тут же крепко обнял его, словно панически боясь, что тот уйдёт.

Из-за парализующего мозг действия алкоголя способность Фу Шилана воспринимать окружающее притупилась. Прошло немало времени, прежде чем он осознал, какова ситуация, и одновременно заметил, что с Чу Цунъюэ творится что-то неладное.

— Почему ты… дрожишь? — слабо спросил Фу Шилан.

Чу Цунъюэ и сам не понимал, почему его бьёт дрожь. Он слегка покачал головой, его губы задрожали, и он так же тихо ответил:

— Не знаю…

Их взгляды — один ясный, другой затуманенный — сплелись почти на полминуты. Их горячее дыхание сближалось всё сильнее, а взгляд Фу Шилана становился всё более влажным и заплывшим.

Он думал, что дрожь Чу Цунъюэ усиливается, но вскоре понял, что тот не просто дрожит: его ладонь лежала на груди юноши, и там, учащённо трепеща, билось чужое сердце.

Его трезвость уже не позволяла ему анализировать текущую обстановку, равно как и то, какими будут последствия и его положение после сегодняшней ночи.

Ему казалось, что в нём всё ещё теплится крошечная искра рассудка, хотя от неё уже не было никакой пользы.

Словом, после того как слетевшее с губ Чу Цунъюэ словосочетание «дядя Фу» прозвучало как намёк и приглашение, ему оставалось лишь поддаться инстинкту и поцеловать его.Ощущение сплетенных губ и языков заставило Чу Цунъюэ отреагировать крайне бурно. Словно перепуганный зверек, он внезапно вцепился в спину мужчины мертвой хваткой, да так сильно, что ногти едва не впились в чужую плоть.

Фу Шилан ладонью зафиксировал его подбородок, не позволяя вырваться, и тяжело, сбивчиво, раз за разом впивался в его приоткрытые губы и зубы. Разве Чу Цунъюэ обычно не пытался подразнить его при каждом удобном случае? Но сейчас он почему-то жался от страха, не давая даже самого элементарного ответа.

Дело было вовсе не в том, что Чу Цунъюэ не хотел отвечать — он просто совершенно не представлял, как это делается. В повседневной жизни Фу Шилан всегда говорил мягко и учтиво, но сейчас кусался до невероятного грубо, едва ли не до крови разминая чужие губы. От этого губы и язык онемели и полностью потеряли чувствительность!

Мало того, Фу Шилан продолжал крепко сжимать его талию, мять бедра, а в разгар поцелуя принялся присасываться к его шее. Стоило юноше почувствовать легкую боль и попытаться чуть сместить плечо, как Фу Шилан тут же намертво прижал его запястья, норовя поцеловать даже ладони и пальцы.

— Фу... дядя, я хочу... вздохнуть... — с трудом выдавил Чу Цунъюэ, выныривая из этого топящего поцелуя.

Фу Шилан на мгновение обрел контроль над собой. Он отпустил чужие губы, секунды три пристально смотрел на него, а затем снова спросил:

— Надышался?

— Д-да, хватит...

Чу Цунъюэ на самом деле еще толком не успел сделать и вдоха, но Фу Шилан тут же снова припал к его губам.

Представление Чу Цунъюэ о физической близости между полами черпалось главным образом из книг и текстов, однако до этого момента всё, с чем ему доводилось сталкиваться, ограничивалось лишь отношениями между мужчиной и женщиной. К тому же описания подобных интимных сцен в книгах были чересчур туманными, и никакого наглядного понимания у него не было.

Лишь оказавшись сейчас в подобной ситуации, Чу Цунъюэ до глубины души прочувствовал, что значит, когда соприкосновение и трение тел обжигает до сухой, невыносимой истомы; когда поцелуй полон влаги и стирает все границы между вами; когда влечение начинается с кипения в меридианах и сосудах, нанося прямой удар в самое сердце.

Это удивительное телесное и душевное переживание заставило Чу Цунъюэ подумать, что он, кажется, начинает влюбляться в Фу Шилана. Интересно, испытывает ли тот сейчас такие же телесные ощущения и возникло ли у него такое же чувство влюбленности к нему самому?

Фу Шилан грубо и властно обводил языком его губы, засасывая их, дразнил, давил и принуждал язык отвечать на ласку. Юноша в каком-то тумане, неумело и изо всех сил пытался отвечать, но его старания безнадежно отставали от напора и свирепости мужчины.

Ладонь мужчины излучала жар; явно целенаправленно он проскользнул под одежду и дерзко лег на его сбивший ритм сердечный стук. Но Чу Цунъюэ знал: Фу Шилан гладит вовсе не его испуганное сердце, а просто-напросто подчиняется инстинкту, чтобы потрогать его грудь.

Тяжелые, мучительные вздохи мужчины один за другим проникали в уши Чу Цунъюэ — это были вздохи человека, который чувствовал комфортное наслаждение, но оставался всё таким же голодным и жаждущим. Внезапно юноше подумалось, что Фу Шилан всё-таки тот еще лицемер: с виду ведь при любых обстоятельствах казался совсем другим человеком...

Знойный солнечный свет струился из окна, падая прямо на постельное белье. Фу Шилан почувствовал, что ослепительное сияние перед глазами доставляет невыносимый дискомфорт. В тумане мыслей он все же вспомнил, что сегодня ему нужно идти подавать заявление, и заставил себя разлепить веки, но тут же с удивлением осознал: то, что он видит вокруг, похоже, вовсе не его спальня?

Ощутив у себя на груди ровное дыхание, Фу Шилан мгновенно окостенел.

Он уже вспомнил, кто именно спал в его объятиях, но, опустив взгляд вниз, его дыхание вновь застряло в горле.

С такого ракурса была видна лишь половина лица Чу Цунъюэ. Тот спал крепким сном, одной рукой вцепившись в ткань на его груди, а другую обернув вокруг его талии. Воротник его одежды был широко распахнут, и всюду виднелись зловещие, бросающиеся в глаза... следы от укусов?

Голову Фу Шилана словно с размаху ударили о погребальный колокол; оглушающий гул непрекращающимся эхом отдавался и кружил в сознании. Наконец звон стих, и на самом краю слуха отчетливо зазвучали лишь срывающиеся на дрожь стоны и всхлипывания, которые Чу Цунъюэ всю прошлую ночь издавал, прижимаясь к его руке.

— ... — Фу Шилан покрылся ледяным потом с головы до ног, ему показалось, что от ужаса его лицо приобрело синюшный оттенок.

Мужчина на цыпочках, на ощупь проверил постель — слава богу, всё, что положено быть надето, осталось на месте.

Украдкой выбравшись из постели, Фу Шилан сперва плотно задернул шторы на окнах, а затем с ласковыми уговорами надел на глаза Чу Цунъюэ маску для сна.

Убедившись, что в комнате не осталось ни единого лучика света, Фу Шилан рухнул на край кровати, чувствуя, как ослабевшие ноги подкашиваются подобно прорванной дамбе.

Воспоминания вчерашнего вечера, словно осколки разбитого зеркала, по мере того как он безуспешно пытался всё исправить, становились всё отчетливее и яснее.

Он помнил волнительное содрогание ложа, помнил, как Чу Цунъюэ, словно беспомощная вещь, сносил его дерзкое осквернение. Чу Цунъюэ жаловался на боль, а у него еще хватило бесстыдства велеть ему расстегнуть пуговицы на одежде... Фу Шилан не смел углубляться в мысли, потому что в его голове стоял собственный грязный, мерзкий облик.

Мужчина, не веря происходящему, закрыл лицо руками и целых три минуты жадно ловил ртом воздух, прежде чем окончательно убедился, что действительно совершил столь безумный поступок, недостойный человека.

Когда Чу Цунъюэ проснулся, небо еще не успело полностью потемнеть. Он снял с переносицы маску для сна и в кромешной темноте дважды окликнул Фу Шилана по имени.

Не дождавшись ответа сразу, он откинул одеяло и поднялся с постели. Но стоило ему сделать шаг за порог комнаты, как яркий дневной свет из окна коридора ослепительно хлынул навстречу, отчего весь мир перед его глазами тут же обрушился, превратившись в сплошную пелену серых помех.

http://bllate.org/book/30256/3688502