Готовый перевод You're Not My Dad / Ты мне не отец: Перерождение в чужой шкуре: Глава 3

Голос Е Сюаньцая звучал глухо и яростно, острие меча находилось всего в дюйме от уязвимого горла, а клинок издавал резкий звон:

— Ты кто такой и почему занял тело моего отца?

Бай Ай опустил взгляд на едва дрожащий кончик меча и мысленно выругался. С другой стороны, подумал он, раз это тело — родной отец Е Сюаньцая, то для него самого это всё равно что охранная грамота, дающая иммунитет от смерти. Успокоившись, он протянул руку и легко зажал тонкое холодное лезвие:

— Когда ты заметил?

Е Сюаньцай холодно фыркнул, его взгляд стал ещё более мрачным и зловещим. Легко качнув запястьем, он пустил по Мечу из Чёрного Железа скрытую волну ци, которая оттолкнула руку Бай Ая, но при этом ничуть не ранила это тело:

— Ха...

Он уже собирался ответить, как со стороны сложенной из синего кирпича стены донеслось смутное постукивание: хлось-хлось. Лицо Е Сюаньцая окаменело, он обернулся, и клинок мгновенно ушёл в ножны, словно ничего не произошло.

Бай Ай услышал звук и посмотрел туда. На стене показалась чья-то голова с небрежно собранными волосами. Одной рукой цепляясь за кладку, человек медленно вбирался наверх, перебираясь через карниз.

Приглядевшись, он увидел, что у того лицо было белым как нефрит. Однако это холодное, отрешённое выражение из-за слегка опущенных, похожих на ивовые листья глаз приобрело мягкость. На нём развевались белоснежные одежды, и если бы не то обстоятельство, что он висел на стене, его вполне можно было бы принять за скромного и утончённого благородного мужа.

А сейчас он выглядел точь-в-точь как большая белая ночная бабочка, кружащаяся посреди ночи вокруг заклинания освещения.

Бай Ай слишком хорошо знал это лицо. В его воспоминаниях этот человек с беспристрастным видом подавал доклады в главном зале, старательно наставлял младших учеников во внутренних покоях и завоёвывал для Дворца Циюнь первое место на Боевых Состязаниях Бессмертных Сект, но он никак не мог...

Посреди глубокой ночи тащить кувшин с вином и появляться на стене хозяйственного двора внешней секты!

Почему?

Да потому что это было тело самого Бай Ая, его собственная внешность! Разве мог он её не узнать?

Бай Ай понял: с самого момента перерождения он только и делал, что ломал голову над тем, как воспитывать Е Сюаньцая, и совершенно упустил из виду столь важный вопрос: если он сам занял тело этого почтенного старшего, то кто же тогда находился в его собственном теле?

Его взгляд скользнул со стены на ту самую белую фигуру. Тот уверенно устроился на вершине стены, закинув ногу на ногу, и, помахивая Е Сюаньцаю кувшином с вином, выглядел донельзя удивлённым и довольным, будто только что отыскал какое-то невиданное сокровище:

— Ой, Цай-дань-эр, наконец-то я тебя нашёл! Угадай, кем я стал, когда проснулся? Ой-ой-ой, тело этого юнца и правда великолепно — я перевалил через два горных хребта и даже не запыхался...

— Э? Разве это не я... — остолбенел Е Сюаньцай.

Он замер, словно деревянный манекен для тренировок на тренировочной площадке: перевёл взгляд на стоящего рядом Бай Ая, посмотрел на человека на стене и тут же сообразил, что души этих двоих, похоже, поменялись местами:

— Бай Ай... отец?

Цай-дань-эр... Тьфу! С таким-то обращением он с самого начала выбрал не ту линию поведения.

Бай Ай с виноватым видом потёр нос, чувствуя себя немного неуверенно. Он не смел встретиться взглядом с глазами Е Сюаньцая, в которых плескалась ярость, готовую в любой момент вырваться наружу, и утешал себя тем, что еще может найти оправдание:

В конце концов, ты сам первый назвал меня отцом, так что нельзя сказать, будто я воспользовался твоим положением.

Человек на стене с весёлым смехом спрыгнул вниз. Приземлившись на крепкие ноги, он по пути раскинул руки и сделал полный оборот, а затем, покачиваясь и не успев даже толком встать, принялся нарезать круги по небольшому двору, высоко поднимая колени. Он точь-в-точь напоминал младших соучеников, на которых Бай Ай когда-то видел наложенные талисманы неугомонности — остановиться было совершенно невозможно.

Вдоволь понаделав взмахов руками и хаотичных пинков, он наконец замер прямо перед Бай Аем:

— ...Ой, неужто этот юный друг знает, в чём тут дело? Эта бессмертная секста, конечно, хороша, да только жизнь здесь, по правде говоря, самую малость тесновата, и до вольной жизни под горой ей далеко. Лучше бы нам поскорее поменяться обратно.

Бай Ай сложил руки в приветствии и слегка наклонил корпус, но тот сразу же поддержал его:

— Э-э-э-хе-хе, юный друг, к чему такая холодность? Не стоит, не нужно.

Бай Ай настойчиво выпрямил руки, завершая поклон:

— Старший шутит. Положенных правил нельзя нарушать. У меня, младшего, познания скудны, и случившееся поистине странно. Даже в собраниях свитков библиотеки Циюнь об этом не слыхано, так что над способом решения проблемы ещё придется подумать основательно.

Видя упрямство Бай Ая, тот больше не стал настаивать, обнял его за плечи с такой фамильярной нежностью, будто они были лучшими друзьями:

— Айя, айя, какой я тебе старший! Юный друг — главный ученик бессмертной секты, одарённый небесами талант, и если ты называешь меня дядей Е, то это мне еще оказали великую честь. То, как мы с тобой встретились, вполне можно назвать удивительным стечением обстоятельств. А моего Цай-дань-эра в последнее время ты, должно быть, изрядно утомлял своими заботами, юный друг.

Прихватив кувшин с вином, он одной рукой обнял Бай Ая, а другой потянул за собой Е Сюаньцая, усаживаясь с ними на ступеньках перед входом во двор. Он поставил кувшин на землю: глиняный сосуд легко стукнулся о каменную ступень, издав чистый звон, который ничуть не уступал звучанию драгоценного нефрит.

Тот прикрыл лицо широким рукавом и озорно усмехнулся, словно по волшебству извлекая из рукава пару чарок. Наклонив глиняный кувшин, он наполнил их вином, и жидкость вобрала в себя лунный свет, заливавший весь двор.

— Попробуйте-ка. Вы пейте из чарок, а я прямо из кувшина. Первоклассный Фуюй Чунь! Я потратил уйму сил, чтобы пронести его сюда, и столько дней берёг, не решаясь пригубить, так что сегодня это будет подарок в честь нашей встречи. Ну же, юный друг Бай, давай осушим по чарке!

Переполненный энтузиазмом, он протянул чарку прямо к лицу Бай Ая. Тот прекрасно знал, что совершенно не умеет пить, но отказываться в такой ситуации было неудобно.

Бай Ай уже пробовал Фуюй Чунь раньше. В прошлой жизни, во время деловой встречи на Пэнлае, его пригласили отведать это вино, и жгучий, бьющий в нос пряный вкус остался в его памяти неизгладимым — и явно не с лучшей стороны. Сейчас же, сделав легкий глоток, он ощутил едва терпковатое во рту начало, сменившееся густым и мягким послевкусием, а две выпитые чарки вовсе не вызвали и намёка на опьянение.

Чего нельзя было сказать о его собеседнике. Тот, задавшись целью вести себя как прожженный гуляка, не учёл, что после пары глотков чистой влаги его лицо покроется ярким румянцем, словно он держал во рту мятную лепешку. Язык у него начал заплетаться, а поведение стало ещё более развязным:

— Эй, юный друг Бай, тут старик вспомнил об одном деле. Раз уж мы познакомились только сегодня, то Цай-дань-эр, должно быть, уже с луну зовёт тебя отцом... Я, Е Цжай, предлагаю выпить этой чаши Фуюй Чунь и побрататься! Будем звать друг друга братьями, и тогда это обращение отца со стороны Цай-дань-эра обретёт вполне веские основания!

Е Сюаньцай держал в руках чарку, но стоило ей только коснуться губ, как белая вспышка вырвала её у него из рук.

Тот мужчина покачиваясь вышел на середину двора, держа чарку обеими руками высоко над головой, точно шаман во время племенного ритуала вызывания дождя. Его ноги отчаянно тряслись, словно он только что проглотил пару сомнительных грибов, и стоять на ногах ему давалось с большим трудом. Е Сюаньцай испугался, что тот в любой момент грохнется на землю, и попытался было перехватить его, но его оттолкнули одним движением руки.

— Эй, Цай-дань-эр, не мешай, не порть отцу доброе дело! Ну-ка... отныне этот старший соученик Бай Ай будет считаться твоим названным отцом!

Речь была невнятной, но намерение побрататься оказалось твёрдым: он уже собирался оцарапать палец, чтобы капнуть крови в вино.

В самый критический момент Е Сюаньцай сделал подсечку в прыжке, и чарка взлетела от удара носка его сапога. Описав в воздухе идеальную полусферу, она опустилась к самому дню, приземлилась прямо ему в руку, и при этом из неё не пролилось ни единой капли.

Ещё чего не хватало! Е Сюаньцай разумеется не собирался позволить родному отцу пьяным устраивать этот балаган с родственниками. К тому же, отправь его хоть в Павильон Дисциплины на двести ударов плетью, способных разбить в щепки все его меридианы, он бы всё равно никогда не назвал Бай Ая названным отцом.

Он перехватил чарку и, не дожидаясь, пока Е Цжай опомнится, запрокинул голову и осушил её до дна. На крепкой шее юноши кадыком катился кадык, а несколько чистых капель скатились по подбородку, запятнав воротник. Осушив чарку, он бросил её на землю, и она разлетелась вдребезги со звонким треском.

Е Цжай растерянно посмотрел на осколки, дрожащим пальцем указал на то, что осталось от посуды, и зашагал кругами по двору, заложив руки за спину:

— Неблаго... неблагодарный сын! Где это видано, чтобы становиться названным отцом самому себе? Всё смешалось... перевернулось вверх дном, полный кавардак!

Бай Ай, сидя на ступеньках с чаркой в руках, выступал в роли стороннего наблюдателя. Этот фарс между отцом и сыном был поистине забавным, и даже царившая здесь прежде прохладная атмосфера двора наполнилась живым теплом.

И всё было бы хорошо, если бы несколько учеников внутренней секты не появились во дворе с ярко светящимися заклинаниями освещения в руках, оглушительно скандируя имя старшего соученика Бая, после чего они с ноги выбили дверь, разбудив всех обитателей этого двора.

Много позже Бай Ай вполне смог бы вспоминать этот случай как забавную историю за чашкой чая после сытного обеда.

Но в данный момент это происшествие, скорее всего, станет точно такой же чайно-разговорной байкой для тех учеников внешней секты, которых разбудил грохот выбитой двери.

В конце концов, быть среди ночи разбуженным и обнаружить старшего соученика, который распевает пьяные песни в чужом дворе, а затем наблюдать, как его с трудом волокут прочь толпа соучеников внутренней секты — по степени своего взрывоопасного эффекта это могло сравниться разве что со следующим событием:

Глава секты внезапно теряет рассудок, среди ночи взбирается на вершину пика Циюнь и вовсю горланит горные песни, пытаясь страстно признаться в любви фее с Пэнлая.

На следующий день Бай Ай, выслушивая пытливые взгляды бесчисленных учеников внешней секты и мрачные, полные злобы косые взгляды Е Сюаньцая, тяжело вздыхал, глядя на первую полосу газеты Сплетни Дворца Циюнь.

Стоило его личине вскрыться, как отношение Е Сюаньцая к нему стало ещё более ледяным: та нежная привязанность и забота со стороны ласкового Цай-дань-эра, который раньше неотступно следовал за ним по пятам, канули в лету той же ночью. А на передовице Сплетен Дворца Циюнь, широко разошедшейся среди праздных учеников, красовался следующий заголовок:

Шокирующие новости! Старший соученик Бай Ай по прозвищу Белый Лотос посреди ночи вломился во внутренний двор внешней секты, чтобы тайно встретиться с учеником-разнорабочим! Неужели его тяготит суровость законов секты или же какова его истинная природа?!

Бай Ай свернул газету и поднял глаза на Е Сюаньцая, чьё лицо выглядело так, будто он только что проглотил три цзиня низкосортных демонических зверей:

— Сюань Цай... Как бы ты на меня ни пялился, я ничего с этим поделать не могу...

Если отбросить в сторону сплетни из этой газеты, то с переселением душ и обменом телами — столь изощрённым искусством — не знал, как справиться, даже он сам. Обратись он за помощью к кому-то другому в секте, те наверняка сочли бы, что оба они разом лишились рассудка.

Его размышления прервали двое учеников внутренней секты. Несмотря на то, что они сложили руки в почтительном поведении и внешне держались сдержанно, в их глазах по-прежнему читалось ничем не прикрытое презрение.

Причину угадать было несложно: в конце концов, по их мнению, это были просто два негодяя, решивших воспользоваться добротой старшего соученика Бая ради каких-то гнусных целей. Как же это отвратительно! И тем не менее они сдержали эмоции и заговорили первыми:

— Е... младший соученик, глава секты зовёт вас.

Двое учеников внутренней секты стояли снаружи, взяв обоих в кольцо. Четыре белых журавля, служившие летающими средствами передвижения, рассекали горные пики и облачную дымку. Пейзаж, который Бай Ай за прошлую жизнь видел тысячи раз, сейчас почему-то вызвал у него лёгкую ностальгию.

Пик Циюнь состоял из одного Главного пика, окруженного пятью второстепенными. Пять авторитетных старейшин и глава секты Бо Сун управляли ими совместно, деля власть между собой. Все шестеро были дружны, словно братья, и жили как одна семья.

Когда в прошлой жизни Бай Ай был главным учеником, он провёл во Дворце Циюнь более ста лет, прославившись безупречными манерами, и искренне верил, что за всё это время не допустил ни единой оплошности. В этой же жизни едва прошёл месяц после обмена телами, как всё это было стёрто в порошок.

Он прекрасно знал, что его Учитель, глава секты Бо Сун, дорожит своей репутацией пуще жизни, но в то же время отличался непреклонной привычкой защищать своих людей. Прошлым ночью Е Цжай устроил столь грандиозный переполох, и теперь то, что за ними прислали двоих учеников внутренней секты, скорее всего, означало допрос с пристрастием.

Всю дорогу они ехали молча. Бай Ай про себя лихорадочно соображал, какие доводы подобрать, чтобы помочь себе и Е Сюаньцаю выкрутиться. Проблема с переселением душ наконец-то сдвинулась с мёртвой точки, и если оборвать эту ниточку сейчас, то убытки окажутся куда выше любых приобретений.

http://bllate.org/book/30200/3680607