Готовый перевод The Emerald Dominion / Абрикосовый цвет: Узы, что не разорвать: Глава 13

Жу Тан поднялся на одну ступеньку, а Шан Чжэхи всё ещё сидел там.

Почему не искренне? У него есть лишь искренность. Жу Тан опустил голову и с этого ракурса мог разглядеть вихреобразование волос на макушке Шан Чжэхи. Ему хотелось протянуть руку и коснуться их, словно это могло усмирить бурю в сердце этого мужчины. Когда они вместе играли в теннис, Шан Чжэхи приседал, чтобы завязать ему шнурки, и тогда Жу Тан тоже видел макушку его головы. Стоял знойный день, солнце согревало волосы Шан Чжэхи, и если тронуть их чуть нежнее, они казались пушистыми.

Жу Тан произнес:

— Это искренне, брат. Когда у тебя будет свободное время, можешь привести девушку домой, чтобы отец на нее взглянул, а если она подойдет, то сначала сыграем помолвку.

Шан Чжэхи уставился на него тяжелым взглядом и наконец встал, подойдя ближе. Жу Тан встретил его взгляд лицом к лицу. Шан Чжэхи сказал:

— Ты злишься.

— С чего бы мне злиться?

— Ты сердишься, что я тебе не сказал.

— Я вовсе не злюсь.

— Тогда почему ты меня игнорируешь?

— Ты не приходил ко мне, с какой стати мне тебя слушать?

— Ты запер передо мной дверь и не позволял к тебе приблизиться.

Жу Тан повернулся и бросил его, а позади послышались шаги — тот последовал за ним. Когда Жу Тан дошел до двери спальни, Шан Чжэхи уперся одной рукой в стену, преграждая ему путь, и спросил:

— Ты искренне это говоришь?

Жу Тан попытался протиснуться силой, но Шан Чжэхи держал его так, что сдвинуться с места было невозможно.

— Уступи.

Шан Чжэхи не уступал. Жу Тан попытался обойти с другой стороны, но его перехватила вторая рука, словно собираясь зажать его, как тряпичную куклу, и притянуть к себе. Жу Тан толкнул его, но Шан Чжэхи смотрел лишь с бесстрастным лицом. Жу Тан начал задыхаться в его объятиях, будто запертый в герметичной стеклянной витрине.

Жу Тан снова попытался выскользнуть, но Шан Чжэхи крепко схватил его за обе руки, плотно прижал по бокам к туловищу, и на мгновение Жу Тан замер, словно на армейской строевой подготовке.

Шан Чжэхи произнес:

— Я не специально от тебя скрывал.

И ведь правда — намеренно. Ложь уже вертелась на языке и сорвалась сама собой, и лишь после того, как он всё высказал, до него дошло, что он лжет.

Конечно же, Жу Tан выглядел так, будто ничему не верит. Осознав это, Шан Чжэхи сделал вид, что объясняется:

— В моем сердце — непременно нужно встретить по-настоящему любимого человека, прежде чем приводить его домой.

Жу Тан дернулся, но теперь казался более послушным, и Шан Чжэхи разжал руки. Жу Тан прислонился спиной к стене и неподвижно слушал его. Шан Чжэхи засунул одну руку в карман брюк и двусмысленно произнес:

— Я ее не люблю.

— Если не любишь, зачем тогда портить жизнь другому человеку?

Шан Чжэхи хранил молчание.

Жу Тан сказал:

— Ты заводишь отношения только ради женитьбы? Если ты не любишь, зачем вообще ввязываешься в романтику? Раньше ты был другим. Очень давно ты говорил мне, что если полюбишь кого-то, то всем сердцем и всей душой будешь добра только к ней. Ты говорил, что не будешь похож на отца. Неужели ты забыл?

Шан Чжэхи нахмурился, словно услышал нечто крайне неловкое.

Жу Тан смотрел на него, пытаясь отыскать ответ на его лице. Выражение лица Шан Чжэхи менялось, брови разгладились, и он равнодушно произнес:

— Сяо Тан. Люди меняются, и все мужчины таковы.

Жу Тан не верил собственным ушам.

— Как ты можешь быть таким?

— Ты разочарован во мне?

Шан Чжэхи выглядел спокойным, а Жу Тан не находил слов. Разумеется, он был разочарован — ему так хотелось ударить его, обругать, но стоило бы ему закончить, как он всё равно бы безоговорочно встал на сторону брата.

Шан Чжэхи снова произнес:

— Ты хочешь, чтобы я с ней расстался?

Жу Тан пробормотал:

— Что?

— Стоит тебе сказать лишь одно слово, и я немедленно порву с ней. Скажи мне это.

Сердце Жу Тана забилось часто-часто, точно на теннисном корте, когда он бежит за мячом и изо всех сил посылает его ударом навылет.

Он падает на корт, Шан Чжэхи торопливо бросает ракетку и подходит ближе, а маленький зеленый мячик катится по земле.

Шан Чжэхи играет лучше него, он не может выиграть ни единого сета. Жу Тан в белой бейсболке, с ободранными коленями, из последних сил поднимается на ноги, а Шан Чжэхи говорит:

— Продолжим? Стоит тебе сказать лишь одно слово.

— Продолжим.

— Это твоя собственная вина, не перекладывай ее на меня. Разве я могу с тобой справиться? И неужели у тебя нет к ней ни малейшей симпатии? Симпатия тоже близка к любви.

Шан Чжэхи замолк, но не из-за чувства вины, а скорее потому, что хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. Видя, что тот не отпирается, Жу Тан лишь сильнее уверился в его совести, грызущей изнутри. Из-за молчания обоих воздух в стеклянной витрине стал еще гуще, и наконец Шан Чжэхи произнес:

— Ты отдалишься от меня из-за этого?

Жу Тан ответил:

— Брат, у тебя есть право бороться за свое счастье.

Сердце Шан Чжэхи ухнуло вниз, покатилось по полу и в конце концов замерло неподвижным мячиком.

Если у каждого из них появятся свои пары и семьи, они неизбежно отдалятся друг от друга — это был конец, который виден с самого начала. Так устроен каждый человек на земле.

Точно так же, как в момент окончания матча, стоя по разные стороны сетки и глядя друг на друга с краев площадки, мяч неизбежно падает на землю. Будь они соперниками или близкими друзьями, каждый берет свою ракетку и идет домой.

Шан Чжэхи не произнес ни слова, Жу Тан повернулся, чтобы уйти, как вдруг Шан Чжэхи обнял его со спины: одной рукой он обхватил его за талию, а другую закинул ему на грудь — это был одновременно властный, не знающий возражений и совершенно беззащитный жест. Прижавшись к его уху, Шан Чжэхи прошептал:

— Я хочу бороться вовсе не за счастье, Сяо Тан. Ты ведь прекрасно знаешь, ради чего.

Они обнимались бесчисленное множество раз, столько же раз дурачились и баловались, до того хорошо изучив выражения лиц и движения друг друга, что объятия стали для них обычным делом. Но именно из-за такой близости с самого детства внезапное отчуждение во взрослом возрасте — пусть даже на день-два — было просто невыносимо.

На сей раз настала очередь Жу Тана хранить молчание. Шан Чжэхи смотрел на его ухо, и хотя их губы соприкасались почти вплотную, поцеловать его он не мог. Жу Тан опустил голову, глядя на руки, сцепленные у него на груди; длинные волосы скользнули следом, закрывая ухо, но Шан Чжэхи всё равно продолжал смотреть на него. Жу Тан тихо произнес:

— Я знаю.

Ради его карьеры, ради амбиций. Ради…

Жу Тан всё знал.

Сестрица Вэнь окликнула снизу:

— Председатель, вы вернулись.

— Откуда здесь коробочка из-под сигарет? Поднимите ее для него.

Они слишком долго погружались в тишину, и Жу Тан, словно пробудившись ото сна, оглянулся на Шан Чжэхи. Шан Чжэхи тоже услышал шаги Шан Юнгуана, поднимающегося по лестнице: прятаться уже было поздно, да и выглядело бы слишком наигранно. Жу Тан произнес:

— Отпусти меня.

И когда Шан Юнгуан поднялся наверх, его глазам предстала картина: они стояли плечом к плечу.

— Вы чего тут столбом стоите? — удивился Шан Юнгуан.

Жу Тан не смотрел на Шан Чжэхи, Шан Чжэхи не смотрел на Жу Тана — оба стояли словно прилежные ученики, наказанные за углом, и смотрели на Шан Юнгуана. Шан Юнгуан почувствовал себя странно под этими взглядами, потер лицо и опустил глаза на пол. Жу Тан первым отступил в сторону со словами:

— Я пойду рисовать.

Шан Чжэхи бросил взгляд на его спину и тоже произнес:

— Я в кабинет.

Они зашагали в разные стороны, расходясь прямо перед Шан Юнгуаном. Пройдя несколько шагов, Жу Тан оглянулся и снова встретился взглядом с Шан Чжэхи, который как раз спускался по лестнице. Шан Юнгуан, оказавшись в эпицентре их взглядов, ощутил на себе оба устремленных луча, перевел взгляд на Жу Тана, затем на Шан Чжэхи, но те порхнули прочь, словно парочка пташек.

Он решительно не понимал, чем они занимаются.

В полночь Жу Тан всё еще сидел в художественной студии, мазок за мазком меняя цвета. Окно было открыто, впуская внутрь лунный свет, и со стороны балкона послышался какой-то звук. Жу Тан оглянулся, но продолжил рисовать. Звук повторился, и Жу Тан, не выдержав, отложил кисть, подошел ближе и выглянул через роскошные тафтяные занавески, чтобы разобраться в чем дело.

Однако на балконе никого не оказалось. Жу Тан глянул вниз — там тоже было пусто. Тут его что-то осенило, он резко повернулся: Шан Чжэхи стоял на балконе соседней комнаты и с помощью ножниц подрезал чересчур разросшиеся ветки роз, которые вились прямо по перилам балкона. Срезав одну ветку, Шан Чжэхи небрежно воткнул ее в стоявшую рядом вазу.

— Посреди ночи ты чем занимаешься? — спросил Жу Тан, прислонившись к перилам балкона.

Шан Чжэхи посмотрел на него в ответ:

— Ты ведь тоже знаешь, что на дворе ночь, почему еще не спишь?

Балкон спальни Шан Чжэхи примыкал к художественной студии, и, стоя там, он мог видеть свет, льющийся из студии — несмотря на столь поздний час, Жу Тан еще не ложился. Сам он долго читал книги на балконе, потом поработал за компьютером, а когда от сонливости захлопнул крышку ноутбука, свет у соседа всё еще горел.

Сам он тоже не мог уснуть, а делать на балконе было нечего, поэтому он взял ножницы и занялся обрезкой ветвей.

— Я не хочу спать, — проговорил Жу Тан и тут же не удержался от зевка, поспешно прикрыв рот рукой.

Шан Чжэхи отложил ножницы, повозился с цветами и сказал:

— Напоминаю: завтра утром у тебя занятия. Если не сможешь встать, я разбужу тебя вовремя.

Жу Тан сердито сверкнул на него глазами и сделал жест на прощание, означавший: увидимся! В глазах Жу Тана это выглядело свирепо, но для Шан Чжэхи походило на кошачьи махи лапкой.

Жу Тан вернулся в студию, чтобы прибрать вещи, а Шан Чжэхи тоже покинул балкон, прошел через гостиную и вышел к дверям ждать его. Едва Жу Тан вышел из студии, они столкнулись лицом к лицу.

Подача, прием мяча — секунда в секунду.

Жу Тан молча смотрел на него. Шан Чжэхи протянул руку: на его пальце покачивался пушистый брелок.

Это была маленькая игрушечная медвежья головка с круглыми ушками, размером меньше ладони; ее можно было использовать как брелок для ключей или повесить на сумочку. Жу Тан не стал долго раздумывать и связывать это с недавним инцидентом, а просто бросил:

— Думаешь, этим меня задобришь?

— Если не хочешь, я заберу обратно.

Шан Чжэхи отдернул руку. Жу Тан задрал подбородок, изображая равнодушие, но спустя мгновение украдкой покосился на него. Шан Чжэхи завел руки за спину, больше не показывая игрушку. Жу Тан гордо делал вид, что ему всё равно, но снова бросил на него косой взгляд.

Шан Чжэхи развернулся и пошел прочь, и тогда Жу Тан выпалил:

— Отдай!

Беззастенчиво выхватив медвежонка, он повесил его на палец и принялся хвастаться. Пушистый мишка раскачивался из стороны в сторону, послушный и милый, словно кукушка в часах, отмеряющая время. Жу Тан самодовольно заявил:

— Ты сам умолял меня взять.

Глаза Жу Тана сияли ярче бусинок на мордочке медвежонка. Его было легко умиротворить, стоило лишь Шан Чжэхи пойти на уступки и сделать первый шаг. Жу Тан улыбался, но, о чем-то подумав, вдруг снова переменился в лице и бросил:

— И это еще не значит, что я буду с тобой разговаривать.

Уж поистине характер избалованной барышни.

Шан Чжэхи остался стоять на месте, молча провожая его взглядом. Зажав мишку в руке, Жу Тан ушел, а на полпути оглянулся, словно опасаясь, что тот бросится в погоню. Добежав до спальни, он захлопнул дверь, оставляя потенциального воришку снаружи.

Услышав щелчок закрывающейся двери и убедившись, что Жу Тан ушел к себе, Шан Чжэхи достал телефон и открыл одно приложение. Приложение было весьма странным — при запуске высвечивалось лишь английское название: stray.

На экране горела крошечная темно-красная точка, а вокруг нее отображались координаты: широта и долгота. Шан Чжэхи погасил экран телефона, словно надевая маску, и весь его облик вмиг стал холодным и суровым.

http://bllate.org/book/29658/3608505