Готовый перевод Fatal Aesthetics / Смертельная эстетика: Игры с душой: Глава 9

1848 года, 16 февраля, среда, вторая половина дня.

Париж.

Помощники делали последние приготовления перед концертом Шопена.

На этот концерт было продано всего триста мест, а билеты стоили по 20 франков. Тем не менее, их раскупили за восемь дней. Физическое состояние господина Шопена в последнее время заметно ухудшилось — говорили, что даже подниматься на второй этаж ему приходилось сидя на стуле, в то время как слуги несли его наверх. Однако недавно ему стало лучше, и под уговорами нескольких друзей он решился дать этот концерт. Казалось, люди смутно понимали: если упустить этот шанс, другой возможности уже не представится. Кое-кто даже прислал срочную депешу из Бреста с просьбой забронировать места.

К половине девятого вечера все зрители в зале уже устроились на своих местах, дожидаясь официального начала концерта. Первое отделение открылось исполнением Моцартовского трио для фортепиано, скрипки и виолончели, а Антония исполнила арию. Затем прозвучали ноктюрн, баркарола, этюд и колыбельная.

Позже музыкальный журнал так описывал и освещал это выступление:

Концерт этого величайшего ангела среди пианистов — столь редкое явление, что он не распахивает свои двери для всех желающих, в отличие от прочих концертов. Чтобы удостоиться чести ступить в святая святых этого храма, необходимо принести свою жертву, пусть её стоимость и равняется одному луидору. Но ведь это Шопен, у кого в кошельке не найдётся лишней золотой монеты?… Его очарование ни на секунду не покидало слушателей, продолжая жить даже после окончания концерта. И даже если бы у нас было перо, инкрустированное сияющим агатом, которым можно было бы запечатлеть нежную ночную прохладу Королевы Мэб, её несравненно прекрасную колесницу и хрустальные уздечки, — даже тогда мы смогли бы лишь отчасти описать этого абсолютно идеального гения, стоящего вне всяких земных вещей, чистого от малейшей пылинки.

Когда первое отделение подошло к концу, Шопен поднялся с места. Звуки музыки на мгновение затихли, и незримая сила, поддерживавшая его, успокоила бушевавшую в груди бурю. Лицо его было бледным, фигура слегка покачивалась, однако щёки горели лихорадочным румянцем. Кланяясь и выпрямляясь, Шопен почувствовал на себе чей-то знакомый взгляд. Обведя глазами зрительный зал, он заметил на хорах второго яруса того самого ребёнка — в парадном костюме с изысканной вышивкой, в маске, стоявшего в полумраке между светом и тенью и молча наблюдавшего за ним, словно призрачная тень.

Как же он проник в зал? Вот поистине загадочный ребёнок, думал Шопен, в то время как на душе у него разливалось тихое тепло. Хотя официально они никогда не состояли в отношениях учителя и ученика, было бы совсем не преувеличением сказать, что, по мнению Шопена, это был самый одарённый в музыкальном плане ребёнок из всех, с кем ему доводилось заниматься. Переглянувшись на расстоянии, Шопен едва заметно улыбнулся своему самому любимому ученику, после чего направился за кулисы немного отдохнуть перед продолжением выступления.

— Даже мне, слыдавшему столько концертов, это выступление кажется несравненным, — Эрик вернулся на своё место и услышал эти слова Диона.

Сегодня Дион был облачён в рококошное платье на китовом усе, сшитое из привезённого из Китая синего шёлка — казалось, будто на плечи наброшено ночное небо; покатые плечи, тонкая талия, а в руках в бархатных перчатках — кружевной веер. С первого взгляда он казался незаметным, но стоило присмотреться, как тут же раскрывалось очарование этой дамы.

Эрик не удостоил его ответом. Он всё ещё был погружен в только что отзвучавшую великолепную мелодию, сердце его трепетало от восторга, однако на лице не отразилось и тени эмоций. Немного успокоившись, он с робкой надеждой подумал о том, что когда-нибудь и сам сочинит столько прекрасных произведений, устроит концерт и пригласит свою маленькую Мэгги сесть в первом ряду. Тогда Мэгги будет в зелёном шёлковом платье и станет нежно смотреть на него своими ясными сильными голубыми глазами.

В тысячах ли отсюда нежно чихнула маленькая Мэгги: странно, разве погода не начала теплеть?

Дион окинул взглядом аристократов в партере и тихо вздохнул:

— Пусть этот концерт и поистине великолепчен... вот только Париж болен неизлечимой болезнью, а эти люди всё ещё думают о пышных нарядах, изысканной еде да о посещении концертов.

Эрик повернулся к нему. Дион, казалось, отсутствующим взором смотрел куда-то вдаль — то ли с грустью, то ли с предвкушением, — но Эрик совершенно не понимал, о чём тот говорит.

Шесть дней спустя парижские реформаторы устроили обструкцию династии, переросшую в уличные беспорядки.

Искры упали на сухостой, и спустя полмесяца пожар охватил всю страну. Повстанцы изобрели совершенно новый метод ведения уличных боев, и Париж погрузился в полный хаос.

В последний раз Эрик видел Шопена, когда тот укладывал вещи, готовясь покинуть Париж. В комнате царил некоторый беспорядок, а на пустом столе стояла старая бутылка, наполненная землей — ту самую родную почву композитор увёз с собой после того, как русские заняли Польшу.

— Вы уезжаете, — произнес Эрик.

Шопен улыбнулся ему:

— Да, в Париже последнее время стало очень небезопасно, тебе тоже следует быть осторожнее.

Эрик кивнул:

— Я сумею себя защитить.

Подумав немного, Шопен напутствовал его:

— Что бы ни случилось, я надеюсь, что ты не перестанешь любить музыку.

— Обязательно, — ответил Эрик. Помолчав немного, он вдруг произнес: — Прощайте, учитель.

И повторил еще несколько раз: — Прощайте. Желаю вам поправиться. Прощайте.

Покидая Париж, Шопен встретил Жорж Санд. Спустя некоторое время после разрыва и бурного расставания он, похоже, теперь был способен спокойно смотреть в глаза этой старой возлюбленной. Он обнаружил, что Санд даже не знала о преждевременных родах своей дочери. Раньше Санд упрекала его в том, что он равнодушен к детям, а позже обвиняла в том, что он вмешивается в брачные дела дочери, подбивая её выйти замуж за повесу. Бедная девочка не прошло и нескольких месяцев, как подверглась домашнему насилию и сбежала в дом отца, и теперь весть о том, что она стала бабушкой, ей приносит этот самый бессердечный злодей. Теперь же — будь то печаль или радость — их жизни больше никогда не пересекутся.

Шопен сел в экипаж, захлопнул дверцу и мысленно попрощался со столицей искусств, принесшей ему славу. Кучер взмахнул хлыстом, и повозка неспешно покатила в сторону Лондона.

В Страстную пятницу, 21 апреля, Шопен прибыл в Лондон. Хотя концерт в Париже позволил ему на какое-то время поправить финансовые дела, внезапная вспышка революции вновь перекрыла ему источники доходов. Жизнь в Лондоне не задалась: английская аристократия под правлением Королевы Виктория была богата и благополучна, но совершенно не ценила музыку, воспринимая её лишь как ремесло, а не как искусство. Очень скоро ему поступило предложение об ангажементе. Заказчики обрисовали ему блестящие перспективы, действовали суетливо и торопливо, разослали множество приглашений, но при этом разрешили лишь одну репетицию перед выступлением уже на следующий день, да вдобавок потребовали исполнять те самые броские, рассчитанные на внешний эффект пьесы. Буржуазия жаждала новизны и была неспособна отнестись к его искусству серьезно. Шопен отклонил все приглашения выступать в больших концертных залах, однако деньги на жизнь всё равно были нужны. Цены в Лондоне не назовешь низкими: за одну только аренду жилья приходилось выкладывать около тридцати гиней в месяц. А ведь из-за тяжелой болезни ему вечно требовались лекарства и врачи, не говоря уже о прочих расходах — всё это доставляло немало хлопот. В конце концов Шопену пришлось вернуться к старому ремеслу и снова начать давать уроки, а изредка — выступать с концертами на чайных вечеринках по приглашению.

Младшая дочь Герцога Сазерленд выходила замуж, и по этому случаю устраивался вечер, на котором Шопена попросили выступить с неофициальным номером. Связанный узами вежливости и необходимостью зарабатывать на жизнь, Шопен облачился в парадный костюм, сел в карету и, прихватив слугу, отправился в путь.

Особняк Герцога Сазерленд поражал воображение своей роскошью: картины, скульптуры, гобелены — всё было изысканным до предела. Гости также блистали нарядными туалетами и бодрым расположением духа, а сам вечер переливался всеми цветами радуги и сверкал драгоценностями.

Блистающая бриллиантами хозяйка дома спускалась по винтовой лестнице, изящно и непринужденно приветствуя гостей. Шопен заметил, как какой-то седовласый старик быстрыми мелкими шажками приблизился к хозяйке. Рядом со стариком семенил маленький мальчик хрупкого телосложения в небольшом парадном костюме, с жёлтым бантом на воротнике. Золотистые волосы, синие глаза и невероятно чистое, прелестное лицо — если бы у ангелов был человеческий облик на земле, то он выглядел бы именно так. Настолько прекрасный и утончённый, что композитор невольно задержал на нём взгляд на пару мгновений. Старик о чём-то беседовал с герцогиней, отчего уголки рта хозяйки, до того хранившие улыбку, слегка затвердели.

— Господин Шопен, пожалуйте сюда, — обратился к нему слуга Сазерлендского особняка. Шопен отвёл взгляд и последовал за ним.

Дориан, стоявший рядом с дедушкой, испытывал жуткое смущение — если бы земля под его ногами разверзлась, он бы без раздумий провалился в эту трещину.

Герцог Сазерленд приходился им дальним родственником, а герцогиня в свое время водила дружбу с матерью Дориана. Как бы то ни было, свадебное приглашение им всё же прислали. Фордлоу считал себя родовитым аристократом с именем и положением, а потому искренне полагал, что подобное мероприятие обойтись без него просто не может. К тому же, поскольку герцогиня особо упомянула оставшегося сиротой бедного ребёнка Маргарет, ему поневоле пришлось взять Дориана с собой, при этом жутко жалея денег на дополнительные дорожные расходы.

На этот раз дедушка проявил хоть капельку здравого смысла и не заставил его надевать платье, а вместо этого раздобыл мальчишеский костюм. По прибытии в Лондон Фордлоу сперва отвел внука нанести визит в резиденцию Сазерленд. Увидев Дориана, герцогиня сильно растрогалась:

— Ты так напомнил мне твою мать, Маргарет, вы невероятно похожи. Только у неё были каштановые волосы, а у тебя золотые. Какой же ты цветочный ребёнок.

Лорд Келсо, дедушка мальчика, произнес:

— Благодарю вас за приглашение, мы утруждаем вас своим визитом.

На что герцогиня ответила:

— О, мне ужасно жаль, но у нас в доме не осталось ни одной свободной комнаты, кроме конюшен. Однако я уже присмотрела для вас неплохой дом, его можно снять на несколько дней по вполне честной цене.

Дориан мысленно с ней согласился: даже если бы давняя подруга матери испытывала к нему симпатию, её наверняка отпугнул бы дед. На её месте он бы ни за что не пустил этого придирчивого старика в собственный дом — разве что сойти с ума.

Даже в день самого вечера дед нарочно не стал обедать и ужинать, а заодно запретил есть и Дориану, считая себя при этом донельзя рассудительным и практичным:

— Цены в Лондоне такие кусачие, кто же может позволить себе тратиться на еду. На вечере уж точно выставят вдоволь всякой всячины, тогда и наешься от души.

Дориан потерял дар речи от того, что дед готов был удавиться за пару су на еду. Будучи мал ростом и не имея права голоса, он не мог сделать ничего, кроме как подчиниться. Дед строго-настрого запретил ему бродить где попало и велел неотступно держаться рядом.

Дориан ни с кем не разговаривал и чувствовал себя прескверно, пока не зазвучала музыка...

Красивый, меланхоличный юноша словно ткал полотно из лунного света; сияние струилось кругом, являя собой невыразимую красоту. Дориану казалось, что в прозрачных, чистых лучах луны мягко плещутся морские волны, а синехвостые тритоны сидят на берегу, роняя слёзы, превращающиеся в жемчуг.

Дориан услышал шёпот соседей:

— Кто это?

— Это господин Шопен. В Париже неспокойно, он совсем недавно оттуда приехал.

— Ах, это он. Неудивительно, что он так дивно играет. Поистине чудесно.

— Верно. Он уже начал набирать учеников, и плата вполне умеренная, пожалуй, стоит подумать о том, чтобы отправить кого-нибудь из домашних к нему на обучение.

— ...

Дориан слушал музыку с замиранием сердца, пока дед не дёрнул его за руку:

— Мы идем, чего ты зазевался?

Дориан и не думал сердиться — сейчас его занимало совсем другое, всё его существо было поглощено этой великолепной музыкой. Он вдруг перестал держать злобу на дедовы упрёки в дороге и на его грубые выходки, из-за которых ему пришлось так покраснеть. Разве имело теперь всё это хоть какое-то значение, раз он стоял здесь и имел счастье наслаждаться столь возвышенным искусством?

Дедушка тоже на мгновение прислушался к музыке:

— И впрямь неплохо играет. Все вокруг нахваливают это выступление. Если бы я сам давал приём, пожалуй, тоже мог бы его позвать.

Дориан мысленно закатил глаза: такой именитый музыкант удостоит этот скромный чайный салон своим выступлением лишь потому, что Герцог Сазерленд занимает слишком высокое положение, и отказ означал бы ссору с большей частью высшего света Лондона. Да как твоего умишка хватит понять человека такого уровня, раз ты посмел вообразить господина Шопена мальчиком на побегушках, которого можно звать и прогонять по первому щелчку?

Исполнив несколько пьес, Шопен сошел с помоста, и вокруг него тут же закружились люди, желающие перекинуться словечком.

Заметив, что дед тоже направился в сторону Шопена, Дориан почувствовал неладное.

Лорд Келсо, неведомо на что опираясь в своей уверенности, гордо выпрямил спину и надменно бросил:

— Сколько ты берёшь за то, чтобы вот так сыграть людям разок?

Шопен замер, уголки его бровей едва заметно дрогнули, а на лице исчезло всякое подобие улыбки:

— Герцогиня платит мне двадцать гиней.

услышав это, дед тут же нахмурился:

— Слишком дорого. Играешь ты, конечно, неплохо, но молодой человек, впредь тебе стоит поумерить аппетиты. Брать столько денег за такую малость — надо же и совесть иметь.

Шопен сжал губы, словно застрявший в груди ком горького воздуха не давал ему вздохнуть.

Едва затихло эхо дедовских язвительных слов, как лицо Дориана вспыхнуло пунцовым цветом. С момента своего перерождения и новой встречи с этим стариканом он ещё никогда не испытывал такой жгучей злости. Он мог стерпеть и побои, и унижения, но Дориан никак не ожидал, что эта старая калоша докатится до подобного хамства: можешь оскорблять меня сколько угодно, но как ты смеешь оскорблять художника, обладающего столь бесценным, сияющим жемчужным талантом?!!!

Дориан больше не мог усидеть на месте. Украдкой ускользнув, он снова пробрался к Шопену.

Шопен почувствовал, как кто-то легко потянул его за полу фрака, опустил взгляд и увидел того самого мальчика, который только что сопровождал невежливого старика. Композитор на мгновение растерялся, а затем приветливо улыбнулся:

— Что такое, дитя мое?

Дориан произнес покраснев, снедаемый жгучим стыдом:

— Я должен перед вами извиниться. То, как он только что оскорбил вас, — это неправильно.

Глядя на раскрасневшееся личико и влажные глаза мальчика, Шопен почувствовал, как утихает гнев, и невольно улыбнулся:

— Малыш, ты здесь ни при чём.

— Но я стоял рядом и ничего не сделал. Эх, — вздохнул Дориан. — Я не мог его остановить, но я должен сказать вам: я вовсе с ним не согласен. Измерять искусство одними лишь деньгами — это абсолютная ошибка.

Шопен потрепал его мягкие золотистые волосы, и выражение его лица смягчилось:

— Спасибо тебе, мальчик.

— У тебя что, уши заложило? Я же русским языком говорил — не смей шастать где попало! — какая-то зловещая тень нависла над ними, и широкая, как лопата, лапища впилась в плечо Дориана, резко дернув его назад.

Мальчик оступился и попятился от неожиданности.

Не веря своим глазам, Шопен инстинктивно шагнул вперед:

— Пожалуйста, не будьте так грубы с ребенком.

— Какое тебе дело до моего ребёнка! — злобно прошипел дед сквозь зубы и приподнял трость, делая вид, что собирается огреть ею обидчика.

http://bllate.org/book/29594/3600186