Готовый перевод The Tale of Two Jades: Traces / Две яшмы: Эхо прошлых жизней: Глава 15

Иначе ему тоже пришлось бы опуститься на колени и назвать его предком.

Стоило об этом подумать, как становилось очевидно: какое же это чистое везение. Если бы у императорского рода завадился живущий среди смертных предок-оборотень, пусть даже и из числа наложниц, то какое бы место ему ни отвели, одним лишь этим они доставили бы немало головной боли своим потомкам.

И тут же подумал: к счастью, этот бедный монах принял постриг, и теперь они могут общаться на равных.

После этого он потрогал повязку на глазах, сориентировался по сторонам и ответил:

— Досточтимый даос направляется в Юнчжоу?

Шэнь Цзюэ коротко хмыкнул:

— Вы оба — один монах, другой даос, — должно быть, оба умеете проводить заупокойные службы?

Су Ли на мгновение опешил:

— Я изучал искусство гадания и предсказаний, а заупокойных служб не знаю.

Шэнь Цзюэ резко остановился и обернулся на Таньсоу.

Таньсоу:

— …Умею.

Затем он повернулся к Су Ли:

— Каковы твои успехи в гадании?

Су Ли беззастенчиво заявил:

— Мой наставник говорил, что у меня превохидный талант, просто я не гожусь на роль главы Секты, поэтому меня и отправили на поиски Пятого.

Таньсоу перевел взгляд на Шэнь Цзюэ.

Шэнь Цзюэ посмотрел на Су Ли.

Су Ли был далеко не глуп. Потоптавшись под их взгляжами некоторое время, он почувствовал, как у него мурашки побежали по коже, и выпалил:

— Не пяльтесь вы так на меня! Если нужно погадать на человека, давайте мне его дату и час рождения.

Шэнь Цзюэ замер на месте, внезапно осознав, что на самом деле совершенно не знает точной даты рождения Чжао Цзиншо.

Он знал лишь год, месяц и день его появления на свет — да и то лишь потому, что побывал на нескольких его праздниках по случаю дня рождения. Но он понятия не имел, в какой именно час дня — ранний или поздний — тот пришел в этот мир. Он никогда не спрашивал, сколько тягот тот перенес в детстве и почему вырезал весь свой род; его не волновало, почему Цзи Цзю втайне звал его Чжао Мин, а не Чжао Цзиншо. В ту часть жизни Чжао Цзиншо, к которой он не имел никакого отношения, Шэнь Цзюэ погружался с холодным равнодушием, никогда не пытаясь ничего исследовать и не испытывая ни малейшего любопытства.

Он был совсем не похож на Чжао Цзиншо. Чжао Цзиншо было интересно абсолютно всё, он обожал допытываться до мельчайших подробностей: расспрашивал о его детстве, о первом в жизни наказании палками, о том, не родился ли он в снежный день, раз уж дед нарек его вторым именем Жэньдун... Поэтому в те дни, когда они были вместе, в те редкие минуты мирного затишья без ссор и обид, во время недолгих бесед больше говорил именно он. Чжао Цзиншо же в большинстве случаев оставался любопытным вопрошающим и молчаливым слушателем, и лишь изредка заговаривал о себе.

Но шли годы, не было императорских юбилеев и празднеств сановников, которые напоминали бы об этом, и в итоге он даже дату рождения Чжао Цзиншо не запомнил.

Шэнь Цзюэ какое-то время не знал, что и чувствовать. Он молча стоял, вспоминая, как в те годы, когда они были вместе, пару раз случалось так, что он оказывался во дворце как раз в нужный момент, и евнухи подавали миску лапши с золотистым глазурованным яйцом, в которой плавали изумрудно-зеленые стебли зеленого лука, а наваристый бульон был сварен на куриных костях и лесных грибах, и длинная-длинная нить простой лапши изящно вилась на дне пиалы.

Он всегда считал это обычным ночным перекусом, пока в какой-то из разов, опустив палочки и глядя на падающий за окном снег, вдруг не вспомнил, что сегодня — его собственный день рождения, и что он только что доел свою собственную миску лапши долголетия. В тот момент, когда он сам уже был готов забыть о собственном дне рождения, он доел до дна миску горячей лапши долголетия.

И при этом о таком человеке он никогда не расспрашивал подробно, не интересовался его прошлым, не задавался вопросом, почему тот стал именно тем Чжао Цзиншо, которого он знал...

Теперь, оглядываясь назад, он чувствовал глубокое сожаление.

Наконец подал голос Таньсоу, назвав дату и час рождения своего собственного предка, и только это нарушило затянувшееся молчание.

— Я пойду возьму свои вещи, без них как я буду гадать? — Су Ли резко развернулся и снова бросился в поместье Шэнь.

Таньсоу составил компанию Шэнь Цзюэ, ожидающему у каменных ступеней у входа. Простояв в молчании какое-то время, Таньсоу произнес:

— Он отдал тебе императорскую ци дракона.

Шэнь Цзюэ растерянно посмотрел на него.

— Ему было суждено взойти на престол, под покровительством звезды Цзывэй, — медленно и твердо проговорил Таньсоу. — Я высчитывал дату рождения каждого члена клана Чжао. Ему была уготована долгая жизнь, но он не дожил даже до шестидесяти.

Шэнь Цзюэ решил, что этот лысый осёл окончательно сошел с ума.

Однако этот безумный лысый осёл продолжал твердым голосом произносить вещи, которые тот отказывался понимать:

— Он отдал тебе свою императорскую ци дракона, изменив твою судьбу.

Шэнь Цзюэ уставился на него:

— Похоже, ты и впрямь рехнулся.

Таньсоу словно не слышал:

— Он изменил и собственную судьбу тоже. И раз ты не можешь его отыскать, возможно, дело в том, что его душа уже рассеялась в небытие.

Не успел Шэнь Цзюэ ответить, как Таньсоу задал новый вопрос:

— Если его душа рассеялась и он не вошел в круговорот перерождений, ты все равно будешь его искать?

Этот вопрос прозвучал странно знакомо — когда-то давно И Мо спрашивал его о том же самом.

Шэнь Цзюэ казалось, что он обдумал тысячу вещей, и в то же время — что в голове не было ни единой мысли. Он ответил без запинки:

— Буду искать до тех пор, пока моя собственная душа не рассеется.

Озвучив ответ, он на мгновение замер, словно сам не ожидал от себя таких слов; словно прошли сотни лет, а он все оставался тем же юношей, что когда-то припадал к коленям Чжао Цзиншо.

И хотя впереди лежала лишь неизвестность, он по-прежнему был готов разделять жизнь и смерть с этим недолговечным смертным, чтобы хоть перед самим собой сдержать слово.

Таньсоу же лишь легко улыбнулся. Его скрытые под повязкой глаза в этот момент вспыхнули золотым светом, словно перед ним развернулось переплетение нитей и точек чужой судьбы, полных бесконечных скитаний и одиночества.

— Достопочтенный даос Шэнь, а что толку, если ты его найдешь? — произнес Таньсоу. — В конце концов, это будет лишь пустота.

Шэнь Цзюэ вгляделся в его закрытые повязкой глаза, где едва уловимо мерцало слабое золотое сияние. Он словно что-то почувствовал, но не придал этому особого значения.

— Меня волнует лишь сам процесс поисков, — тихо ответил он Таньсоу. — А то, что было до или будет после, меня не заботит. Даже если ты что-то разглядел, можешь мне не рассказывать.

— Даже если… — Таньсоу не успел договорить, как Шэнь Цзюэ перебил его:

— Неважно. Вы все думаете, что я жажду что-то получить, но на самом деле мне нужно лишь исполнить свое сокровенное желание.

Подумав немного, он добавил:

— И даже если за этим что-то кроется, это мой долг перед ним.

Он уже был должен ему за те чувства, а теперь только что узнал, что задолжал еще и императорскую ци дракона.

Он слишком многим был обязан Чжао Цзиншо и не мог позволить себе проявить малодушие и нарушить обещание лишь из-за страха перед туманным будущим. Даже будучи лишь наполовину живым существом, он считал подобное поведение слишком черствым и неблагодарным.

Напротив, туманные намеки Таньсоу пробудили в нем пьянящее ощущение хождения по лезвию ножа: даже если впереди разверзалась бездна, стоило лишь сделать шаг в пустоту — и всё встало бы на свои места.

Су Ли вихрем ворвался в комнату, схватил кисть и торопливо вывел на белом листе бумаги дату и час рождения. Чернила еще не высохли, а он уже уставился на бумагу, погрузившись в задумчивость.

Раньше он был недостаточно близок с молодым господином Шэнем, к тому же опасался проявить неучтивость, поэтому все не решался предложить ему погадать на то, где следует искать пропавшего. Но теперь, когда данные у него на руках и дело дошло до практики, он почему-то почувствовал неладное.

В самой дате рождения не было ничего особенного — это то, чем обладает каждый. У любого человека есть свои год, месяц, день и час рождения, которые в сочетании с географическим положением и обстоятельствами распадаются на уникальный для каждого набор знаков.

В конце концов, перед ним были всего-навсего бацзы человека, умершего более двухсот лет назад. Основатель его направления искуснее всего владел именно искусством предсказания небесной воли — от жизни и смерти мелкого насекомого до постижения самого Дао. Что уж говорить о том, чтобы отыскать пристанище души человека, погибшего двести лет назад, — они способны были вычислять судьбы даже две тысячи лет назад.

И тем не менее, ничьи бацзы еще не заставляли его испытывать столь зловещее предчувствие лишь от одного взгляда на них. В них сквозило нечто неуловимое, внушающее трепет «непостижимости», словно сама небесная воля накладывала запрет.

Будучи юным, горячим и искренне верящим в свой исключительный талант — того самого гения, о котором наставник говорил, что он рождается раз в тысячелетие, — Су Ли при виде любой чертовщины привычно бросался в бой, движимый чистым любопытством и горячей кровью. Глядя на этот лист с бацзы, он почувствовал, как в груди поднимается беспричинная злость, и подумал про себя: а вот я наззло возьму и погадаю! И посмотрим, что ты мне сделаешь!

Не утруждая себя мыслями о том, что Шэнь Цзюэ и остальные до сих пор ждут его, он вытащил из узла дорожный мешок, расставил курильницу для благовоний лицом на восток, омыл руки, воскурил благовония и поднял три палочки. Но стоило ему только собраться с силами для чтения заклинания, как эти три благовонные палочки с сухим треском переломились пополам.

Ровно посередине, надвое, и упали на пол.

Су Ли не удержался от бормотания:

— До чего же жуткая хрень...

Он достал еще три палочки, зажег их заново. На этот раз они не сломались, но как назло — просто никак не хотели разгораться.

Су Ли издал свирепое хэ!, вытащил талисман огня и швырнул его прямо на курительные палочки.

Желтая бумага вспыхнула сама по себе, огонь лизнул кончики благовоний. Он уже прищурился было с победной улыбкой, как те три палочки вновь переломились ровно посередине.

Су Ли:

— …

Вспыхнув праведным гневом, он вскипел от злости и выпалил, обращаясь к дымящимся обломкам:

— Да даже мои благовония из Даосской Обители Небесных Тайн вы посмели погасить! Похоже, тут пакостит вовсе не рядовой злой дух — да ты часом не небожитель ли?!

Длинные бледно-красные ароматические палочки затрепетали в языках пламени, источая клубы густого белого дыма.

Су Ли никак не ожидал подобного зрелища. Вытаращив глаза, он в ужасе завопил:

— Мамочки мои, прародитель!

И в следующее же мгновение этот самый прародитель предстал прямо перед ним.

Белоснежные длинные волосы, благожелательная улыбка — человек, чей портрет обычно висел лишь на стене, словно свалился с небес прямо перед ним. Су Ли от неожиданности бесславно шлепнулся на задницу.

Прародитель подошел к нему, протянул руку и бесцеремонно перевернул ошеломленного парца на живот — так легко, будто переворачивал жареный пельмени. Убедившись, что внучок лежит лицом вниз, он отвесил ему увесистый шлепок по мягкому месту.

— Хлёсь!

Су Ли ошарашенно пялился в пол, где в углу стены обнаружился муравейник. Даже получив затрещину по филею, он продолжал тупо соображать: «...Этот сон прямо как наяву... Мой прародитель соизволил лично отлупить меня по заднице, и надо же, в этой комнате нашелся такой отлично спрятанный муравейник...»

Сверху раздался голос прародителя — в точности такой, с каким старшие обычно отчитывают младших, полный досадливого разочарования:

— Как же ты невыносимо озорлив!

Су Ли со всей серьезностью попытался припомнить: в последнее время он вроде бы не лазил по крышам за птичьими гнездами, не воровал лепешки у старшего сокомандника, тайком не изрисовывал книги наставника и даже не пытался пририсовать кистью козлиные бородки длинной череде портретов прародителей на стене... И потому обиженно протянул:

— Да не озорничал я вовсе...

— Не озорничал? А что ты сейчас собрался вычислять? — строго спросил прародитель.

Су Ли:

— Хотел погадать, куда занесло душу императора, у которого спал молодой господин Шэнь.

И после этого последовал второй шлепок:

— Хлёсь!

Прародитель — ныне действующий Звездный Владыка Сымин — был готов отправить этого наглого потомка неизвестно какого колена обратно в Башню Подавления Демонов при Секте лет эдак на несколько сотен, чтобы тот укротил свой буйный нрав и перестал тратить впустую столь редкий и чистый природный дар.

От второго шлепка Су Ли наконец окончательно пришел в себя. Перекувыркнувшись на месте, он вскочил на ноги, потирая ушибленное место, и с прозревшим видом воскликнул:

— Это вы мне запретили гадать?!

— Каково первое правило нашей Секты?

http://bllate.org/book/29465/3581242