Готовый перевод The Tale of Two Jades: Traces / Две яшмы: Эхо прошлых жизней: Глава 14

Снова перед глазами возник Чжао Цзиншо.

Пятидесятилетний Чжао Цзиншо сидел в полном одиночестве на высоком помосте, наливая вино самому себе и наблюдая, как придворные чиновники поднимают кубки за его пятидесятилетний юбилей. От начала и до конца на его лице не дрогнул ни один мускул, не промелькнуло и тени улыбки. Он быстро напился, евнухи отвели его обратно во дворец, и тогда он тоже покинул пир.

Опьянение вином и хмель всегда сулят прекрасную весеннюю пору, но в тот раз за пологом балдахина он оттолкнул его.

Чжао Цзиншо отстранил его, хмель вмиг выветрился, и он спокойно произвел:

— Мне нынче исполнилось пятьдесят.

Пятьдесят лет. Виски под тронуты сединой, в уголках глаз залегли глубокие морщины, а руки, что некогда натягивали тугие луки и разили мечом, в часы, когда никто не видит, заметно одряхлели, кожа утратила упругость, и на ней проступили тусклые старческие пятна.

Чжао Цзиншо вглядывался в него и с тяжелым вздохом проговорил:

— Больше мы этого делать не будем.

Оказывается, он просто чувствовал себя старым.

Шэнь Цзюэ никак не мог взять в толк, с чего это тот вдруг постарел. Казалось, стоило мелькнуть одной-единственной мысли — и время состарило его, жизненная сила испарилась, и он лежал неподвижно, а фигура его словно усохла и сжалась.

И тогда он пообещал:

— Хорошо, больше не будем.

В ту ночь они молча лежали бок о бок в аккуратных нижних одеждах, каждый прижав руки к груди. Между ними оставалось совсем немного пространства, и лишь длинные пряди волос, раскинутые по подушкам, переплелись, тесно прижавшись друг к другу.

А потом он заснул, но в полудреме ему чудилось, будто он снова разомкнул веки, сонно ияя видя, как Чжао Цзиншо повернул лицо и тихо смотрит на него. Во взгляде его читались сосредоточенная безмятежность и та светлая печаль, в которой не было надрыва.

Он и не подозревал, о чем молился этот император, глядя на спящего возлюбленного в те ночи, когда подступала старость. О чем просило его сердце, желая ему из года в год гладкой дороги, счастья, долголетия и крепкого здоровья. Клянясь самой империей, он просил лишь об одном — чтобы демоны и духи не тревожили его покой, чтобы каждую ночь он видел сладкие сны, а просыпаясь, не ведал ни забот, ни печалей.

Постаревший Чжао Цзиншо смотрел на его спящее лицо и снова и снова искренне возносил молитвы о его благополучии, пока за окном не прокричал утренний петух.

Шэнь Цзюэ открыл глаза, и остатки ауры демона полностью рассеялись. Он лежал на мягкой постели, а в ушах стоял непрекращающийся бубнеж: сутры Даосской обители и сердце буддийских канонов сливались воедино, вызывая странную смесь из улыбки и слез.

Он повернул голову и увидел Таньсоу и Су Ли, которые сидели на полу перед его кроватью, скрестив ноги. Неизвестно, сколько они уже читали ему мантры — их голоса порядком охрипнули.

— Монах, — хриплым от сухости в горле голосом спросил он. — Твоя мирская фамилия случайно не Чжао?

Таньсоу умолк на полуслове, открыл глаза, посмотрел на него и легко улыбнулся:

— Выходит, вы и впрямь тот самый великий генерал Шэнь, что приходился возлюбленным моему пра-пра-пра... пращуру.

Шэнь Цзюэ тоже усмехнулся:

— Выходит, Чжао Цзиншо — твой пращур. Какого хрена ты, будучи отпрыском императорского рода, бросил всё и подался в монахи?

Таньсоу покачал головой, выражая на лице целую гамму непередаваемых чувств, и произвел:

— Да так, мирская суета... Скажите, развеялся ли сердечный узел в груди благодетеля?

Шэнь Цзюэ кивнул, потом покачал головой, но так и не дал прямого ответа.

Глава 11

В день открытия родового храма над Учжоу накрапывал мелкий дождь.

Небо было сумрачным, тончайшая южная морось непрерывно падала на землю — прохладная и бесконечная, она походила не столько на настоящий дождь, сколько на густой, перенасыщенный влагой туман.

Потомки клана Шэнь, кто под зонтами, а кто в соломенных плащах, сходились со всех четырех сторон небольших дворов и крытых галерей особняка. Они собирались у входа в родовой храм, перекидываясь приветствиями и тихо переговариваясь. На их лицах читалась непривычная для повседневности строгость, и не было заметно ни следа прежнего легкомыслия.

Подождав немного под дождем, старейшина рода и Шэнь Цзюэ прибыли одновременно.

Нынешним главой семьи Шэнь был молодой мужчина по имени Шэнь Хэ — тот самый отец пятого юноши, который ранее вопил, что не желает становиться мелким лысым монахом.

Ему было около тридцати лет, у него было стройное тело и чистая белая кожа, но при этом он носил густую окладистую бороду. Среди гладковыбритых мужчин клана Шэнь это выделяло его так сильно, что он казался белой вороной.

В нынешней династии ношение бороды отнюдь не считалось красивым: всеобщее мнение сходилось на том, что густые заросли на лице не только мешают, но и легко накапливают грязь, выглядя крайне неподобающе. Современники больше ценили юношей с белоснежными лицами, желательно украшенными заломленным набок цветком, чьи одежды легко и грациозно развевались при ходьбе, напоминая туманный сон.

Однако у мужчин из семьи Шэнь не было привычки носить цветы в волосах. Они охотно вплетали их в прически маленьких детей и с удовольствием время от времени сами прикалывали пару цветков к волосам своих жен, но вот украшать собственные головы наотрез отказывались.

А вот Шэнь Хэ сочетал и бороду, и цветы.

Пожалуй, главой семьи в клане Шэнь становился тот, кто оказывался самым эксцентричным. Во всяком случае, лидерство здесь никогда не определялось возрастом.

Хотя Шэнь Хэ носил бороду и украшал прическу цветами, уродливым его назвать было нельзя — все члены семьи Шэнь отличались прекрасной внешностью, превращаясь в молодости в писаных красавцев, а в зрелые годы — в привлекательных солидных мужчин.

Стоя перед закрытыми массивными дверями храма, Шэнь Цзюэ то и дело отвлекался, желая повернуться и взглянуть на этого бородатого главу рода, украсившего себя цветами. Но на беду, среди присутствующих он обладал самым старшим поколением, поэтому приходилось стоять в самом первом ряду, в то время как этот красивый мужчина зрелых лет находился прямо за его спиной.

Рядом с Шэнь Хэ, разумеется, стоял старик Шэнь Лин. Воспользовавшись тем, что самое младшее поколение потомков еще не подошло, старик скосил глаза на лицо Шэнь Хэ и не удержался от повторного вопроса:

— Лицо-то умыл?

Шэнь Хэ пришлось отвечать заново:

— Умыл. Бороду мыл три раза, да еще и гардениевым маслом смазал.

Шэнь Лин кивнул:

— Вот и ладно, а то являться перед предками неряхой — проявление неуважения, великое неуважение.

Шэнь Хэ с трудом подавил желание закатить глаза, буркнул «угу», потрогал собственное благоухающее лицо и умолк.

Слуги с зонтами, оберегая младшее поколение клана Шэнь, подтягивались один за другим.

Шэнь Цзюэ наконец смог повернуться и вполне открыто разглядеть Шэнь Хэ. Его взгляд задержался на блестящих ухоженных коротких усиках, а затем переместился на белоснежный цветок розы, заколотый в пучок волос. От этого взгляда Шэнь Хэ невольно опустил голову, и лишь тогда Шэнь Цзюэ с чувством удовлетворения отвел глаза и тихо произвел:

— Открывай ты, ты же глава рода.

Шэнь Хэ только хотел сказать, что ведь вы же сами прародитель, но, подумав, решил промолчать — в семье Шэнь такие правила: предок тоже принадлежит к роду Шэнь и обязан подчиняться уставу.

Тогда Шэнь Цзюэ сделал шаг назад, а Шэнь Хэ шагнул вперед.

Шэнь Лин, само собой, тоже отступил на шаг. И тогда сплошная темная масса людей, словно марионетки, управляемые бесчисленными нитями, дружно, в едином порыве отшатнулась назад.

Звонкий и громкий голос Шэнь Хэ расколол дождливую дымку:

— Родовые жертвоприношения клана Шэнь, отворить — родовой — храм!

Створки ворот под аркой с грохотом распахнулись.

Храм состоял из трех дворов. Шэнь Хэ шел впереди всех, за ним — Шэнь Цзюэ, а следом Шэнь Лин и остальные сородичи. Безмолвно обогнув экран-стену, они сделали небольшую остановку у внутреннего двора под открытым небом, сложили зонты и дождевики под навесом галереи и каждый поправил одежды.

Шэнь Хэ на мгновение засомневался, но всё же вытащил цветок из волос и положил его рядом с зонтом.

После этого он заново поправил головной убор и повел сородичей внутрь жертвенного зала.

Первое, что бросилось в глаза Шэнь Цзюэ, был портрет Шэнь Цинсюаня, висевший на стене.

Среди череды портретов предков-глав с торжественными и строгими лицами этот был самым молодым, но в то же время и самым реалистичным. На картине Шэнь Цзюэ сидел в кресле, осанка его была прямой, а во взгляде таилась легкая улыбка, будто он увидел что-то невероятно забавное. Дальнейшие ритуалы он выполнял как в тумане: полусонно опускался на колени, полусонно бил поклоны. Земле и небу кланялся, перед предками преклонялся. Наконец он шагнул к самому портрету Шэнь Цинсюаня.

Над изображением мелким почерком значились даты его рождения и смерти, годы пребывания в должности главы рода и совершенные им дела... Всего пара сотен знаков — и перед глазами предстала вся жизнь Шэнь Цинсюаня.

Шэнь Цзюэ внимательно дочитал текст до конца, а затем перевел взгляд на крошечную подпись внизу: Шэнь И-ши.

Какое-то время он не мог сообразить, чей это клановый знак «Шэнь И-ши», простояв в задумчивости довольно долго, пока до него наконец не дошло, и глаза его не округлились от изумления.

Он не удержался и произвел вслух:

— Когда это он успел?

Услышав это, Шэнь Хэ подошел ближе, проследил за его взглядом до маленькой подписи и с удивлением произвел:

— Давно уже.

Шэнь Цзюэ:

— ...Насколько давно?

Шэнь Лин тоже приблизился, опираясь на трость, и отозвался:

— Когда переписывали семейную летопись, портрет он прислал через доверенных людей. И эти слова велел вырезать по письму. У нас в клановых записях всё зафиксировано.

Старик указал на деревянную дощечку, висевшую рядом с портретом, на которой четко и ровно были вырезаны четыре иероглифа: «Добился того, к чему стремился».

Раньше он не обращал на них внимания, но теперь, приглядевшись, заметил, что каждая черта выведена ровно и аккуратно — разве это не почерк И Мо? Да и сама фраза на дощечке — «добился того, к чему стремился» — спустя сотки лет звучала особенно пронзительно.

Шэнь Цзюэ из прошлых веков, последующий Цзи Цзю и, наконец, последний — Лю Янь.

Всё, чего они добивались за всю жизнь, — это лишь стремление достичь желаемого и обрести покой.

Шэнь Цзюэ с удивлением хлопал глазами добрую минуту, потом разгладил морщины на лбу и рассмеялся.

Видя, что он смеется, Шэнь Лин тоже расплылся в улыбке. Старое лицо превратилось в распустившийся цветок, каждая морщинка излучала радость, и он, опираясь обеими руками на трость, произвел:

— Прародитель, вы ведь еще так молоды, улыбайтесь чаще. Я слышал, что в вашем возрасте среди духов вы считаетесь еще совсем ребенком.

От этих слов Шэнь Цзюэ стало еще смешнее:

— И тем не менее я — твой предок.

Шэнь Хэ подступил ближе и произвел:

— Прародитель, давайте позже поможете нам вычитать хронику главы рода? Посмотрите, где что не так, чтобы мы могли исправить.

Шэнь Цзюэ:

— ...

Нет, не надо, смотреть не хочется.

Поэтому он тут же нашел предлог:

— Позже я ухожу по делам с мастером Таньсоу.

Игнорируя разочарованные лица обоих, он повернулся к мемориальным табличкам дедушек и бабушек.

Все имена на табличках были вырезаны углублением: там красовались имена его деда, бабушки, отца и батюшки, а также имена всех членов семьи младшего дяди.

Шэнь Цзюэ воскурил для них благовония и заметил, что на каждой деревянной табличке указаны имя и второе имя, причем женщины не были исключением: перед именем обязательно стояло «Шэнь», а в строчку сбоку мелким шрифтом было высечено второе имя, данное старшими или мужем. И лишь табличка И Мо, стоявшая рядом с табличкой Шэнь Цинсюаня, не имела второго имени, данного мужем или старшими.

Тогда он невольно мысленно отметил про себя: этот старый демон просчитал всё на свете, кроме одного — забыл дать себе второе имя. Из этого следует, что будь то человек или демон, у любого ума есть предел, и всегда найдется то, о чем забудешь или что окажется не по силам.

Он пробыл в храме до самого конца, отклонил повторно накрытый семьей Шэнь банкет, вернулся в поместье Шэнь, затащил туда с завязанными глазами Таньсоу и приволок Су Ли. Так они и двинулись в путь — один демон, один монах и один даос, шагнув за ворота семьи Шэнь.

Су Ли:

— Куда мы направляемся? Я должен вернуть Улана в нашу обитель.

Таньсоу держался куда спокойнее: в конце концов, если строго судить по поколениям, Шэнь Цзюэ приходился ему таким же предком. К счастью, тот его предок из рода Чжао не сошел с ума окончательно и, помимо того что поделился императорской сокровищницей и даровал императорскую фиолетовую ауру, не додумался в безумии провозгласить Шэнь Цзюэ императрицей или наложницей.

http://bllate.org/book/29465/3581241