Готовый перевод The Tale of Two Jades: Traces / Две яшмы: Эхо прошлых жизней: Глава 4

Ничем не отличаясь от тех цветов, птиц, рыб и насекомых, ничем не выделяясь среди простого смертного люда, они исчезали под покровом желтой земли — тихо и бесследно.

Больше не удавалось сохранять показную, надуманную тишину.

Шэнь Цзюэ сгнал с лица улыбку, не позволяя себе развивать эту мысль дальше.

Прошло уже сто лет с тех пор, как ушел из жизни старый змей, которого он почтительно звал отцом. Тот силуэт, что сквозь бури, дожди и снега неизменно заслонял его собой, ступил на иной путь. Редко всплывавшие в памяти воспоминания напоминали лишь обрывочные, ускользающие кадры. Время растянуло его казавшуюся бесконечной жизнь, одновременно истончая любые воспоминания.

Под конец ему компанию составляли лишь заплечный мешок да то мягкая, то твердая земля под ногами, когда он в неведомом никому изволе блуждал по этому бескрайнему миру, разыскивая по данному им обету одинокую блуждающую душу.

Он вышел на заросшую сорняками тропку у подножия горы Лофу, ступил на утоптанный желтоземный большак — и вот незаметно минуло еще десять лет.

Снова замедлив шаг, он на мгновение растерялся: забыл, куда направляется и почему остановился именно здесь. Стоя посреди шумной толпы на улице, он озирался по сторонам, с тупым недоумением разглядывая снующих туда-сюда прохожих, пока не перегородил дорогу торговцу с коромыслом.

Торговец, сорокалетний худой мужчина с черной от загара кожей, босой, с закатанными до колен брючинами разной высоты, с сильным местным акцентом рявкнул на него:

— Ты чьих будешь, чего встал глаза пялить? А ну дорогу освободи!

Шэнь Цзюэ торопливо попятился назад, давая проход. Впрочем, густой диалект он понял до последнего слова: оказывается, сам того не ведая, он добрел до города Юнчжоу.

Ноги его, пожалуй, совсем испортились и переставали ему подчиняться: стоило его разуму погрузиться в пустоту, как они сами несли его невесть куда.

В день Цинмин они приводили его к могиле у горы Лофу; кроме того, каждые несколько лет неизменно утаскивали в Юнчжоу, а порой безо всякой системы заводили в императорский город, где он раз за разом глядел на золотой драконий трон, чей фасон не менялся уже несколько сотен лет, и на сменяющих друг друга незнакомцев, восседающих на нем... Его собственные ноги словно обрели собственное сознание, не подчиняясь воле хозяина, — их давным-давно следовало отрубить к чертям.

Так было бы проще и спокойнее.

Шэнь Цзюэ опустил взгляд, вздохнул, глядя на свои покрытые дорожной пылью высокие сапоги, и подумал: ладно уж, пожалеть их, что ли.

Он решил: когда отыщет того, кто забился в какую-то нору и прячется от него, он обязательно стянет сапог и швырнет ему прямо в лицо, а потом вытянет ноги и скажет: смотри, я искал тебя несколько сотен лет, от беготни даже ноги износились, разбирайся теперь сам.

А затем, а затем они, пожалуй, встретятся взглядами и улыбнутся друг другу, и вся дорожная пыль, морозы и снега обратятся в прошлое, станут ничтожными, не стоящими упоминания воспоминаниями.

Ох... При одной этой мысли в груди становилось кисло-сладко и щемяще тепло, словно в сердце проросла засахаренная слива — так терпко, нежно и приторно, что хотелось рассмеяться в голос.

Но та одинокая душа императора — в какое же создание она переродилась после круговорота перерождений? Наверняка ведь уже перешагнула Камень Трех Жизней, испила Суп Мэн По и навек позабыла его.

Даже если отыскать ее, удастся разве что взглянуть издалека да подойти и спросить: «Не трудно ли тебе приходится?» — хотя трудностей у него наверняка нет. Нрав у того человека был суровый и замкнутый: когда он сидел на императорском троне, стоило какому-нибудь цензору сказать пару слов прямой критики, как он не задумываясь стучал кулаком по столу и приказывал страже скрутить смельчака, чтобы прямо перед лицом всех гражданских и военных чинов сорвать с него штаны и отходить тремя десятками палок. Его ни капли не волновало, что его назовут тираном; ко всему, к чему он стремился, он шел напролом, а всех, кто вставал у него на пути — людей ли, вещи ли — безжалостно отшвыривал и стирал в порошок. Даже переродись он снова, столкнись с бедой, вряд ли стал бы гнуть спину и у кого-то просить помощи.

Сколько ни размышлял Шэнь Цзюэ, финал рисовался именно таким: на него некоторое время посмотрят настороженным взглядом, а затем прогонят.

А после — каждый пойдет своей дорогой.

Ему больше не придется искать, больше не придется брести вперед, год за годом растрачивая жизнь среди все более чуждых гор и рек родного края.

При этой мыслях накатившее было внезапное облегчение еще не успело рассеяться, как сменилось уже непреодолимым чувством глубокой неудовлетворенности.

Неудовлетворенности.

Точно та дикая слива, что он притащил домой десять лет назад: неизвестно почему она угодила в узкую расщелину, но отказалась покорно сгнивать и вопреки всему пробила побег из крошечной трещины.

А затем мало-помалу выбралась из земли, обошла камни, отыскала лучи солнца и дождевую воду и наперекор всему скрючилась в уродливое создание, растопырив и размахивая тонкими ветвями, из последних сил — пусть и заведомо тщетно — распуская ярко-красные цветы.

Отчаянная борьба, бесполезное сопротивление — все ради этой неизбывной горечи: зная, что впереди тупик, всё равно добиваться результата.

Непонятно откуда в ней бралось столько несгибаемого упорства.

Для нее это должно было стать единственным за всю ее короткую жизнь цветением, после которого запасы питательных веществ иссякли бы, корни и ветви сгнили, и она канула бы в небытие.

Словно он сам, который и родиться-то не должен был — наивный и беспечный волк-демон, полюбивший смертного ученого, погубивший его и сам принявший смерть от рук юного опрометчивого даоса.

Демон и смертный, чьи пути не должны были пересечься, ненадолго сошлись вместе, а затем внезапно расстались, оба расплатившись жизнями, но оставив его.

Такой полукровка, как он, по идее, должен был умереть при рождении, но ядро демона матери продлило ему жизнь; потом даос принес его в семью Шэнь, где он удивительно вовремя встретил И Мо, находившегося рядом с Шэнь Цинсюанем.

Благодаря этой крошечной случайности он стал Сяобао, выросшим в большом поместье Шэнь, обрел заботу близких, имя, фамилию и человеческий облик.

Теперь же у него остались лишь заплечный мешок да не слушающиеся ноги, которые упрямо несли его в самые разные места —

К пепелищу старого поместья Шэнь, которое после пожара семья Шэнь отстроила заново, но прежнего облика ему уже было не вернуть; позже город Юнчжоу погиб во время наводнения, и в отстроенном заново городе уже не осталось ни единого потомка семьи Шэнь.

К маленькой могилке Шэнь Цинсюаня, которую столетиями трепали ветры и дожди, пока во время одного из оползней в разгар ливня ее не смыло в неведомое место.

К фамильным склепам Старого господина Шэнь и госпожи-старухи, скрывшимся под водой и стертым с лица земли.

Перед лицом подобных стихийных бедствий бессильны даже демоны.

А еще — к дворцу, где он дни и ночи нес службу великим полководцем, и где теперь живут уже другой император со своими любимыми женами и наложницами...

И ко всем тем костям.

За долгие годы эти некогда близкие люди своими ослепительно белыми костями дарили ему все новые расставания и утраты.

То, чему положено истлеть, истлело, то, чему положено превратиться в пыль — обратилось в прах.

Теперь на горе Лофу осталась лишь одна общая могила, и спустя еще несколько сотен лет кости внутри нее тоже исчезнут.

Он старался лишний раз не думать обо всем этом и большую часть времени шел вперед с совершенно пустой головой.

Но в этот самый миг, покрытый дорожной пылью и грязью, совершенно одинок, стоя на все более чуждых улицах города Юнчжоу и думая о том, что с тем человеком они больше никогда не увидятся и не встретятся, он ощутил, как изнутри поднимаются клубы сплетенного из ледяного и жаркого пламени несогласия, яростно взбалтывая его внутренности, заставляя выпрямить спину и натянуться подобно острой прямой игле.

Он почти с ненавистью про себя подумал:

Подожди, только попадись мне...

Река времени вздымала бурные волны, накатывавшие сплошной стеной, закрывающей небо, и в текущих вспять водах много-много лет назад точно так же стоял человек в черных одеждах, бросавший взгляд на такого же высокого, как он сам, юношу и сжав зубы думал:

Шэнь Цинсюань, подожди, только попадись мне...

Под солнцем не было ничего нового.

Лишь повторение предначертанного судьбой.

Глава 4

Не помню уж, в какой именно год непрекращающиеся дожди — то моросившие, то лившие стеной — продолжались целых два месяца. Река Сыян внезапно изменила русло, и потоки воды с тучами грязи смыли добрую половину Юнчжоу.

Раскисшие от воды древние крепостные стены рушились одна за другой, жилые дома и дворы превратились в руины, и когда Шэнь Цзюэ, услышав дурные вести, примчался на место, перед ним предстала истинная картина ада.

Стихия грянула внезапно; он сделал всё, что было в его силах, но после этого уже ничем не мог помочь — оставалось лишь смотреть, как одни смертные погибают, а другие выбираются из-под обломков и, поддерживая друг друга, принимаются возводить жилища заново.

При восстановлении Юнчжоу город заново разделили на кварталы по образу и подобию столицы нового императора: восток, запад, юг и север. Новые дороги из синеватого камня пересекались, образуя идеальную сетку, и город обрел совершенно иной, преобразившийся облик.

К счастью, сородичи из семьи Шэнь заблаговременно перебрались в Учжоу, покинув родные места и избежав этой катастрофы.

Внезапный переезд не особенно удивил Шэнь Цзюэ: по мере того как он взрослел, до него дошло, что неугомонность семьи Шэнь была заложена в их костях как наследственная черта. Начиная со старейшего предка, который дослужился до чиновника лишь до середины пути, а затем бросил службу и затеял строительство садов, в них жила неукротимая дурь, которую не способно было заглушить ни одно увлечение живописью или шахматами. Эта черта обрекала большинство их потомков на жизнь без намека на покой: если они не затевали какую-нибудь бучу, им казалось, что время потрачено зря.

За месяц до пересечения клан Шэнь разослал грамоты с приглашением собраться всем сородичам. Сам он тогда был еще молод, не достиг и тридцати, а старостой клана его выбрали лишь в конце прошлого года.

Тогда, видимо, под влиянием родовой наследственности, он безо всякой видимой причины разослал послания, созвал совет клана и совершенно иррационально решил увезти весь род целиком — все триста с лишним ртов — на новое место жительства в Учжоу.

Решение, над которым в любом другом месте ломали бы головы годами, у членов клана Шэнь не вызвало ни малейших сомнений. Единственным возражением, с которым столкнулся глава клана, были неуверенные слова двух-трех сородичей: я еще подумаю.

Однако после праздничного ужина решение было принято: все единогласно проголосовали за. Наевшись и напившись досыта, эти мужчины из семьи Шэнь возвращались по домам и принимались самостоятельно агитировать жен и детей, собирать скарб, улаживать дела, разбираться с имуществом, а также заказывать повозки с быками и речные суда для дальнего пути.

Уладив все дела, они перед самым отъездом непрерывно устраивали пиры и ходили в гости, сияя улыбками до такой степени, что исход с родных земель больше походил на грандиозный всенародный праздник.

И с легким сердцем всем родом отправились в дорогу.

В таком клане, пожалуй, можно было не принимать близко к сердцу абсолютно любые происшествия — в конце концов, перед глазами всегда стоял пример множества других, куда более эксцентричных предков:

Был второй глава рода Шэнь, который вместо того, чтобы оставаться благородным ученым мужем, предпочел заняться презренной торговлей;

Был четвертый старейшина клана, который изо всех сил рвался на военную службу и предпочел отдать себя в приемные сыновья, сменив статус на семью военного поселенца, лишь бы вырваться на свободу к дальним горизонтам.

Пока наконец не вернулся на родину с оторванной рукой и чином подполковника, чтобы снова пройти через обряд усыновления, встать перед табличками в родовом храме и быть избранным главой клана завидовавшими ему сородичами;

Был и Старый господин Шэнь, который под видом купечества изъездил вдоль и поперек всю Поднебесную —

Самой сокровенной его мечтой в молодости было уйти в горы и стать атаманом разбойников. Понимая, насколько это противоречит принятым нормам, он никогда не произносил этого вслух, но каждый раз, когда вел торговые караваны кружными глухими тропами, сжимал рукоять ножа и замирал в тайном предвкушении, ожидая, пока разбойники нападут на их обоз — об этом старик сам во всеуслышание раструбил во время хмельного застолья;

И уж тем более не стоит упоминать тех потомков семьи Шэнь, которые с энтузиазмом ввязались в борьбу за престол: если бы не вмешательство И Мо, инсценировавшего гибель в пожаре, чтобы спасти их от верной смерти, этот глупец давно бы перевел весь род под корень.

А еще был Шэнь Цинсюань... Впрочем, довольно, не стоит о нем.

http://bllate.org/book/29465/3581231