Готовый перевод Before the Snow / До первого снега: Пепел и розы: Глава 1

Солнце поднималось с Улицы Курфюрстов — в этом сходились все жители Империи.

Улица Курфюрстов располагалась в центральном районе Мудленя и являлась самой оживленной магистралью столицы. Замковый театр, Имперский университет, Муниципальный музей, Классический планетарий — здесь собрались самые поэтичные архитектурные творения Империи, от готического стиля до эпохи барокко. На вершине самой высокой часовой башни красовалась статуя нового божества. Бог протягивал правую руку на восток, и его указательный палец, отлитый из чистейшего золота, в каждый День Священного Ориентира ловил первый луч рождающегося рассвета.

Стояло начало лета. Угол восхода солнца до священного азимута не дотягивал еще семь делений. Часы на башне только что пробили семь, а в самом престижном Кафе «Захер» на Улице Курфюрстов уже вовсю кипела работа — над угольными печами поднимался аромат первой партии свежеиспеченного хлеба.

Утро в столице началось.

— Ты не возвращался в Мудленд уже пять лет, — черноволосый юноша устроился за столиком у окна и взял из рук официанта меню. — Пять лет назад в городе как раз вошел в мода один сорт белого кофе, помню, все началось именно здесь, в Кафе «Захер».

Он отложил меню в сторону и посмотрел на официанта:

— Его еще можно заказать?

Официант виновато улыбнулся:

— Простите, сэр, вот уже два года наше заведение не подает белый кофе.

— Тогда принесите мне чайник чая.

Юноша ничуть не расстроился и извлек из внутреннего кармана бумажный сверток с собственным листовым чаем.

— Воды ровно семьдесят градусов, без сахара.

С этими словами он повернулся к собеседнику:

— А ты? Столько времени не был дома, неужели даже кофе не выпьешь?

Сидевший по другую сторону стола отложил перо:

— Будьте добры, мне ведерко льда.

— Опять ледяная вода? Сколько лет прошло, а ты всё не меняешься. — Черноволосый юноша пожал плечами. — Ладно.

Он снова ткнул пальцем в меню:

— И еще четыре порции печеного хлеба, а также десяток яиц вкрутую и всмятку.

Когда официант удалился, Линь Ляньцюэ потянулся и с улыбкой произнес:

— Я никак не могу привыкнуть к местной кухне Мудленя. Если бы не встреча с тобой, в этот час из печи на моей кухне как раз вынимали бы первую порцию пельменей с креветками… Выкладывай, что стряслось?

Эйсли посмотрел на него и бесстрастно произнес:

— Модель, которую ты мне нашел, не подходит.

— Опять не подходит? — Линь Ляньцюэ развеселился. — Мой дорогой молодой господин, я пересмотрел чуть ли не всех девушек во всем Мудлене! Та красотка, что я сосватал тебе в прошлый раз — личный маститый модельер мастера Хита, между прочим, даже образ святой в Новом Храме писали с нее…

— Святая в конце концов остается человеком, — прервал его Эйсли. — Я пишу бога.

— Таких слов лучше не говорить, — усмехнулся Линь Ляньцюэ. — Я знаю, тебе выпало задание изобразить Богородицу. Богородица стоит на ступеньку выше святой, но бог на свете всего один, а ни святая, ни Богородица богом не являются.

— Неважно. — Эйсли не собирался пускаться с ним в богословские споры. — Короче говоря, мне нужна новая модель.

Линь Ляньцюэ почесал в затылке, помрачнев:

— Ты не мог выбрать другую тему?

— Уже поздно, — ответил Эйсли. — До поступления в Имперский университет остался всего месяц, я обязан сдать работу до этого срока.

— А Генерал? Неужели он не может замолвить за тебя словечко?

— Генерал предпочел бы, чтобы я поступил в военную академию.

— Тоже верно. — Линь Ляньцюэ сочувственно кивнул. — Если ты завалишь экзамены в Имперский университет, боюсь, Генерал первый побежит открывать шампанское.

— Поэтому мне нужен новый человек, — Эйсли смотрел на него, чеканя каждое слово. — И как можно скорее.

— Жизнь посредников тоже чего-то стоит, знаешь ли, — Линь Ляньцюэ потер лицо и тяжело вздохнул. — Ладно, дай подумать.

Официант подал заказ. Яйца и печеный хлеб были фирменным блюдом Кафе «Захер». Линь Ляньцюэ аккуратно сбил верхушку яйца, присыпал его черным перцем, сбрызнул лимонным соком и принялся выскребывать серединку ложечкой:

— Сколько раз ни ем эту гадость, не перестаю удивляться, до чего же отвратительная в Империи еда…

Он в один присест умял десяток яиц и, зажав во рту ложечку, заговорил:

— Не в обиду будь сказано, эту картину действительно обязательно рисовать?

Эйсли насыпал в чашку полпорции льда, отвинтил крышку дорожной фляги из бело-красной бронзы, доверху наполнил фарфоровую чашку водой и коротко бросил:

— Да.

Линь Ляньцюэ цыкнул языком и перевел взгляд за окно.

Было уже половине восьмого. На Улице Курфюрстов то тут, то там появлялись студенты, многие несли музыкальные инструменты или этюдники. Неподалеку возвышался Имперский университет: белоснежные барочные здания поражали воображение своей величественной элегантностью. Главный корпус окружали заросли королевских роз — в день, когда солнце окажется точно на линии священного азимута, все эти цветы будут срезаны и приколоты к отворотам мундиров каждого студента Имперского университета.

С окончания войны семнадцать лет назад Империя начала активно взращивать в молодежи художественный вкус. Университет считался высшим оплотом науки в государстве, и каждый абитуриент был обязан в совершенстве владеть хотя бы одним видом искусства. Лучшие театры и галереи занимали всю Улицу Курфюрстов, весь город пестрел бесчисленными концертными залами и художественными студиями, и даже на фоне всего Западного континента Мудленд слыл самым прославленным городом искусств.

Однако воинственный дух, рожденный войной семнадцать лет назад, по-прежнему жил в крови и плоти горожан. Будучи главными бенефициарами той великой битвы, многие имперские семьи уделяли особое внимание физической подготовке подрастающего поколения, а в средних академиях гуманитарных и естественных наук даже существовал обязательный восьмисеместровый курс военной физкультуры. Все юноши и девушки, жаждущие выбиться в люди, разделяли негласное правило: если не удается пробиться в Имперский университет, лучшим выбором станет военная академия.

Эйсли происходил из потомственной семьи генералов. Пять лет назад он покинул столицу Мудленд и уехал в соседнюю провинцию поступать в подготовительное училище для офицеров — так распорядилась семья. Согласно имперским законам, молодые люди не обладали полной дееспособностью до достижения совершеннолетия. Теперь же ему исполнилось девятнадцать, что отвечало имперскому закону о совершеннолетии, но при этом он все еще подчинялся военному трибуналу, а значит, любая дерзкая выходка отныне грозила ему расстрелом.

Зато появились базовые гражданские права и личная свобода.

Линь Ляньцюэ расправился с яйцами и принялся грызть печеный хлеб. Они познакомились с Эйсли шесть лет назад и сошлись настолько близко, что теперь без смущения выворачивали наизнанку грязное белье друг друга. Даже после отъезда Эйсли из Мудленя они продолжали переписываться, время от времени пересылая друг другу контрабандные диковинки, которые невозможно было достать в провинции.

— Кстати, я помню, ты ведь играл на виолончели?

Линь Ляньцюэ внезапно вспомнил:

— Разве ты не мог вписать виолончель в графу творческих навыков? Почему обязательно нужно рисовать?

— Квота на виолончелистов в этом году уже исчерпана. — Эйсли залпом осушил ледяную воду, взял лежавшие рядом угольный карандаш и бумагу и принялся заново набрасывать уличный скетч. — Я вернулся слишком поздно, свободные места остались только на живописи.

Линь Ляньцюэ виделся с Эйсли чуть больше полумесяца назад, хотя по идее офицерская кадетка должна была распустить курсантов на каникулы гораздо раньше.

— Генерал постарался?

Эйсли не прекращал штриховать и спокойно ответил:

— Это неважно.

— Ну и ладно. — Линь Ляньцюэ плеснул себе чаю, откинулся на спинку стула и, погрузившись в легкую задумчивость, принялся наблюдать за работой Эйсли.

В первые дни после прибытия в Священную Империю он искренне считал эту систему образования с ее требованиями преуспеть во всем сразу какой-то шизофренией. Лишь со временем, сблизившись с Эйсли, он был вынужден признать: это действительно было нечто вроде идеального баланса между гражданскими и военными талантами.

Эйсли обладал классической для имперской крови внешностью — светлые волосы, пронзительные голубые глаза. Происхождение из знатного рода обеспечивало ему прекрасное образование и жесткую военную выучку. Держался он холодно, но безупречно вежливо. Сейчас, покрывая белый лист бумаги черными штрихами сдержанным и рациональным взглядом, он казался воплощением идеального молодого человека, какого только могла желать Империя.

Словно снег, падающий на лезвие ножа.

В качестве вступительного испытания Эйсли вытянул билет на создание ростового портрета Богородицы. Абитуриентам давалось пятьдесят дней на подготовку. Система перекрестной проверки в Имперском университете работала безупречно, завалить экзамен жульничеством было практически невозможно.

За последнее время Линь Ляньцюэ перепробовал уже больше десятка кандидатур: то внешность не подходила, то темперамент ускользал от нужного образа. В конце концов он за огромные деньги нанял главную натурщицу мастера Хита — самого известного живописца Империи, чья роспись украшала купол Замкового театра. Линь Ляньцюэ был уверен, что на этот раз все пройдет идеально, но Эйсли снова всё завернул.

Пережевывая хлеб, Линь Ляньцюэ размышлял: интересно, какого же черта этому молодому господину нужно? Задал задачку — нарисовать Богородицу, но как вообще должна выглядеть Богородица? Откуда ему, выходцу с Дальнего Востока, знать такие тонкости? Он ведь даже не исповедует Веру Нового Оракула… Впрочем, сам Эйсли тоже не производил впечатления набожного человека. Неужели в представлении военного образ Богородицы — это какая-нибудь сестрица милосердия? Тогда что, идти искать модель в госпиталь?

Эйсли тем временем перешел к штриховке теней:

— Почему ты все время пялишься на мое лицо?

— Ты красивый, на тебя приятно смотреть во время еды, — невнятно пробормотал Линь Ляньцюэ. — По мне так, раз уж дело зашло в тупик, возьми зеркало да нарисуй себя самого. С твоими-то светлыми волосами и синими глазами ты, может, на Богородицу и не потянешь, но ангелочком точно сойдешь…

— Я пробовал. Не годится.

Линь Ляньцюэ поперхнулся:

— Кхе-кхе-кхе, да ты шутишь — чёрт побери! Ты что, серьезно пробовал? Ты и вправду пробовал?!

Он в некотором оцепенении откинулся на спинку стула, уставившись на лицо Эйсли:

— Если даже ты не подходишь, тогда, сдается мне, во всем Мудлене больше никого не сыскать…

— Внешность вторична, главное — темперамент, — отложив карандаш, на мгновение задумался Эйсли. — В записях Нового Оракула о Богородице сказано, что в начале своего пути она была блудницей из Святого Города, а бог родился от нее.

— Блудницей? — Линь Ляньцюэ на миг опешил. Найти танцовщицу или куртизанку еще можно, проблема в том, что даже у самой элитной столичной содержанки не было ни грамма святости в манерах. Он бывал в Новом Храме — статуя Богородицы на алтаре являлась подлинным символом самой государственности Священной Империи: наполовину богиня красоты, наполовину богиня войны, величественная настолько, что казалась почти бесполой.

Если уж притягивать за уши, то внешне на нее смахивал разве что сам Эйсли, остальным до этого образа было как до луны. Заставить его найти блудницу с аурой Богородицы — это все равно что потребовать снести яйцо из чистейшего золота.

Эйсли, судя по всему, проблемы товарища волновали мало:

— Времени мало, нужно торопиться.

— Ладно-ладно, постараюсь изо всех сил, — Линь Ляньцюэ перебрал в уме все возможные варианты, но так никого и не найдя, уже был готов махнуть на все рукой. — Ну… как думаешь, я сгожусь?

Эйсли даже не поднял головы:

— Нет.

— Да ты шутишь! Ты вообще знаешь, насколько знаменита моя физиономия в Александрии?

— Лицо не имеет значения, — возразил Эйсли. — Ты — уроженец Дальнего Востока, в тебе нет темперамента Западного континента.

Линь Ляньцюэ едва не рассвирепел:

— Да приведи я тебе хоть всех красавиц Западного континента, ты все равно останешься недоволен… Стоп.

http://bllate.org/book/29402/3572319